— Однако вы мясник, батенька! — сказал Пьянков-Питкевич, перешагивая через трупы троглодитов и охраны в коридоре. — Устроили тут скотобойню, не совестно?

— Мне говорит об этом человек, который потопил в свое время целый флот, спровоцировал финансовый кризис, едва не захватил мир, а теперь собирается сровнять с землей остров?

— Ха-ха-ха, полковник, мы, кажется, просто идеальные напарники!

— Ваша идеальная напарница — мадам Ламоль... — мы пролезли сквозь люк, и я закрыл его на ключ. — Такая же сумасшедшая, как и вы!

— О, да! — согласился Пьянков-Питкевич, шлепая своими штиблетами по грязной воде и брезгливо поглядывая на покрытые селитрой, плесенью и грибами стены. — Зоя — это моя единственная любовь. Она — и еще власть над миром... Хотя последняя оказалась довольно скучной, если быть до конца честным...

Шагать в глубине земных недр по трубе с испражнениями и сточными водами и слушать потерявшего рассудок изобретателя? Это было очень, очень логичным после всех моих абсурдных злоключений, так что я не удивлялся. Бороздил себе вонючие воды, поглядывая на картонку со схемой, и старался считать шаги, чтобы не пропустить люк, который должен был вывести нас аккурат под лабораторный корпус.

* * *

Мы выбрались наружу через решетку ливневой канализации, грязные и дурно пахнущие. Мне пришлось поднапрячься, чтобы сдвинуть ее, а потом — ползти на брюхе по траве к ближайшим зарослям декоративного кустарника.

Лабораторный корпус возвышался прямо над нами. Мы всё-таки промахнулись на несколько десятков метров. Но, возможно, это было и к лучшему.

— Цорн — эндокринолог и гомеопат! — сказал Петр Петрович. — Это его лаборатория, вот — три окна светятся. Небось, возится со своими чертовыми порошочками и декоктами!

— процитировал я стишок из одной аркаимской газетенки.

Инженер сначала недоуменно пялился на меня, а потом захихикал, вытер выступившие от смеха слезы грязной ладонью, извлек из кармана своей огромной сумки одну из склянок, плотно заткнутую пробкой, и сказал:

— Вот! Разбейте окно и киньте это туда!

— И всё взлетит на воздух?

— И всех внутри покинет сознание!

— Так вы...

— Я синтезировал газ в первый месяц, но на кой черт мне говорить об этом тюремщикам? Мне ведь так хорошо работалось!

— А мадам Ламоль?

— О-о-о-о, когда она поймет, что я мог в считанные секунды изменить расклад, а вместо этого спокойно продолжал эксперименты и в душе потешался — она просто взбесится, вот увидите! Ха, ха, каково ей было целовать вонючего Цорна? Ха! Эндкринолог, а душится одеколоном, как арелатская потаскуха — не смог вылечить свой смрадный запах!

Я шикнул на него, перевесил винтовку на спину, рядом закрепил гвоздодер — он, кажется, приносил мне удачу — и снова пополз — к особняку. Мы вылезли из-под земли за внешним периметром охраны, а здешние сторожа, судя по доносившимся голосам, болтавшим на имперском, сгрудились у крыльца и курили. Анархисты, что с них взять! Интересно, кто-то из тевтонов сумел выбраться из той каморки, или они там торчат до сих пор? А если да — то почему не подняли тревогу по всему острову?

Так или иначе — ночная тьма и безалаберность охраны позволили мне подобраться к самой стене. Я старался держаться в тени, чтобы свет из трёх горящих окон первого этажа не выдал мое местоположение.