— Лэтс уорк нау! Факин айлэнд, факин слут, факин Вассер!

Я приподнялся и глянул внутрь. Человек в костюме песочного цвета ходил туда и сюда по довольно большому светлому помещению и отдергивал простыни, которые закрывали собой прозекторские столы. Проклятье! На двух из них были закреплены... Нет, это не были троглодиты, но и людьми их назвать было сложно! Кожаные прочные ремни и ошейники фиксировали два огромных мускулистых тела — мышцы определенно были гипертрофированными, головы смотрелись непропорционально маленькими, и к тому же в затылочную их часть вели трубки и шланги навроде тех, которые я видел в подземелье у эмиссара Новодворского.

Наконец хозяин кабинета повернулся ко мне лицом. Крепкий мужчина лет пятидесяти с лицом, подходящим типичному лайму: продолговатым, краснощеким, с крупным носом и выдающимся подбородком. Тонкие сжатые губы придавали ему надменный вид, короткие волосы с виднеющейся лысиной были гладко зачесаны назад.

Он вырвал из петлицы пиджака совершенно неуместную здесь гвоздику, бросил ее на пол и принялся топтать ногами. Я приготовил склянку. Дождавшись, когда Цорн — если это всё-таки был он — успокоится и примется открывать шкафчики и готовить препараты, я подобрался к другому окну, потом — к следующему... Нужно было разбивать стекло, а это совершенно точно привлекло бы охрану!

Пьянков-Питкевич корчил рожи из-за кустов, поторапливая меня. Он тоже слышал женский голос, и, наверное, подумал, что это мадам Ламоль! А, черт бы всё это побрал, сколько кретинства было уже сделано мной после похищения — осторожничать сейчас было бы настоящим лицемерием. Вытянув из-за спины ломик, встал слева от окна, размахнулся — и ударил изо всех сил.

Раздался оглушительный звон, и я, не дожидаясь окончания дождя из осколков, швырнул внутрь склянку, тут же задержал дыхание и рванул, аки сайгак, навстречу спасительной тьме в кустах.

— ААААААА!!! — раздался леденящий душу крик, и по лаборатории заметались огромные тени, всё грохотало и ломалось, слышались вопли, которые, однако, быстро стихли, а звуки разрушения переместились вглубь здания.

— Это что же — чудовища Франкенштейна? — прошептал мне в самое ухо Пьянков-Питкевич.

— Я бы скорее предположил — некие продукты научного творчества Цорна... А может — коллектива авторов, — я пребывал в состоянии, весьма близком к прострации, и потому не отреагировал сразу. Но потом сообразил: — Погодите, но какого черта на них так подействовал ваш паралитический газ?

— А это был не паралитический газ, ха, ха! Я синтезировал его, да, но вам дал сильнейший галлюциноген. Их ведь и в самом деле покинуло сознание, а? Они пришли в полное неистовство! Я вам не соврал!

Охране было теперь явно не до разбитого стекла — выстрелы маузеров, крики, рычание, треск и грохот раздавались по всему лабораторному корпусу, который ходил ходуном.

— А как же мадам Ламоль? — недоуменно уставился на него я.

— А-а-а-а, это вы плохо знаете эту женщину. Да чего я разоряюсь — вон она!

Стройная женская фигура в светлом платье была отлично видна в ровном свете луны. Она шла по крыше лабораторного корпуса, материя ее наряда развевалась под порывами ветра — мечта поэта! Когда на крыше показался некий несуразный силуэт с явно звериными манерами и кинулся в сторону мадам Ламоль, эта мечта поэта с удивительным хладнокровием подняла руку с пистолетом и сделал несколько выстрелов, после которых зверолюд хрюкнул и покатился по крыше, чтобы свалиться на землю и замереть в безжизненной позе.

— Вот! Пойду, встречу ее у пожарной лестницы.