Ина Раджави в невесомом пеньюаре стояла в углу опочивальни, сразу за огромной кроватью с балдахином. Я готов был поклясться — на ее лице не промелькнуло и тени страха, даже когда к ней кинулись два оставшихся в живых налетчика. В руках одного из них сверкнул нож: хочет убить, взять в заложницы? Думать было некогда: Император не успевал, и оба выстрела — стеценкин из пистолета и мойиз револьвера -прозвучали одновременно.

Негодяй с ножом и второй — с дубинкой— рухнули на пол, обливаясь кровью. Как было заведено у нас еще в штурмроте — я уложил правого, зам — левого. Люблю этого стервеца!

— Вы? — ошалело смотрел на нас Император. — Но откуда?

Его мускулистый торс и руки были залиты кровью, отросшие волосы — всклокочены, глаза горели яростным синим светом.

— Ваше... — едва не совершил очередное кретинство я, но вовремя спохватился. — ...Ваше нынешнее состояние предполагает необходимость посетить ванную комнату. Мы со Стеценкой зачистим дом, а вы с дамой приведите себя в порядок...

От моих глаз не укрылось то, как дернулась та, что именовала себя Иной Раджави, когда я едва не назвал Царёва "величеством". Это добавило еще один камешек на весы сомнений, и чаши их шатались всё сильнее, пока мы ходили по дому и выносили трупы во двор. Мой зам снова взял на себя роль палача — он расстрелял остатки магазина в корчащихся на плитах двора баалитов. Не было сомнений, что это именно они — налетчиков выдавала характерная ругань и молитвы, с которыми они отправлялись навстречу со своим жестоким божеством... В моменты страданий всё напускное слетает с человека, оставляя лишь истинную сущность — и теперь, перед смертью, баалиты не сдерживали себя.

Наконец дело было сделано. Тела лежали в рядок у забора — и охранники, и нападавшие. Стеценко остался, чтобы забаррикадировать калитку, а я поднялся наверх — переговорить с Царёвым и убедиться, что там всё в порядке.

* * *

Император нашелся на крыше. Он был одет в свой обычный серый френч и брюки свободного покроя, вместо сапог на ногах у него я разглядел мягкие парчовые тапки с острыми носами.

— Вы презираете меня, шеф? Я предатель? — спросил он, глядя на изукрашенную бисером и вышивкой обувь.

— Нет, Ванечка. Я тебя не презираю, и никакой ты не предатель. Ты — самый настоящий кретин, — сказал я. — Впрочем, я — тоже.

Он оторопело глянул на меня своими неимоверными глазами.

— Это как понять? — черный стыд и глухая зеленая тоска о своем недостойном поведении сменились на искреннее удивление.

— А скажи-ка мне, Ваня, как ответила твоя ненаглядная Ясмин в ответ на радиограмму-объяснение по поводу того, что ты многое переосмыслил и вам теперь не быть вместе?

— Но откуда... Ах, да — Стеценко! Ну да... Ничего не ответила!

— А скажи-ка мне еще, расставались ли вы с вашей ненаглядной госпожой Раджави хотя бы на час с тех пор, как принялись за поиски меня, грешного?

— Э-э-э-э... Ну, разве что в уборную или... Она заехала за мной сразу после того, как я отбил шифровку Ближнему Кругу и радиограмму — Ясмин, но... Но к чему эти вопросы? — в душе у Ивана к удивлению явно начинала примешиваться досада и более того — гнев.

Всё-таки наш Император был ещё юношей — и реакции его были соответствующими, несмотря на могучий интеллект, внешность былинного героя и груз ответственности на царственных мускулистых плечах.

— А был ли ты где-нибудь в этом особняке, кроме этой замечательной опочивальни и кухни, и роскошной ванной? — продолжал давить я.

— Шеф, к чему такие вопросы? Это переходит всякие границы, я.