— Ваша проницательность тоже достойна уважения, — я позволил себе принять более расслабленную позу. — Помимо руководства экспедицией я имею честь являться полковником лейб-гвардии Его Императорского Величества!

— Вот как! — выдохнула она. — Отчего-то мне верится вам... Вы ведь прибыли с некой миссией, верно? Нынче сильные мира сего живо интересуются нашими захолустными делами...

На ней было традиционное шемаханское платье синего бархата в пол, красиво облегающее стройную фигуру и подчеркивающее изящную шею и чистую смуглую кожу. Я снова обратил внимание, что даже самый большой придворный льстец не смог бы назвать ее красоту классической или идеальной, но шарм... Природного магнетизма дочери Тиграна Благословенного было не занимать. Однако — я этому магнетизму был не подвержен. У меня была против него самая лучшая вакцина — разлюбезная Лизавета Петровна, письмо которой я, кстати, так и не дописал.

— И чего же хочет ваш суверен? — подняла бровь царица Ясмин. — Нашей нефти? Нашей земли под военную базу? Наших людей в свою армию? Ничего из этого я предложить не могу — в Шемахани царица царствует, но не правит. Правит Совет — а все они разбежались, как крысы, как только...

— Как только нелюди с острова Ахтамара заживо поджарились в своем логове? — уточнил я невозмутимо.

— Так вы знаете?.. Господи, какой позор... Мой отец проклял бы своих друзей и соратников, которые разменяли свою совесть на грязное золото! Они бежали, бежали все, как один! В Шемахани теперь нет Совета, и я не знаю.... — эта невероятная девушка, которая не дрогнула перед лицом смертельной опасности, теперь готова была сорваться. Но — взяла себя в руки. — Чего хочет Император?

— Император просит вашей руки и сердца! — сказал я.

— Что-о-о-о? И вы это говорите после всего, что видели здесь? — она была явно шокирована.

Эх, молодежь! Она наверняка поняла, что это именно Ваня слал ей радиограммы, но предположить, что он — Император не могла и в горячечном бреду. А потому, искренне наслаждаясь моментом, отступил в сторону от двери и провозгласил:

— Его Императорское величество, природный царь и государь Северных пределов, владетель и господин Аркаима и Мангазеи, Яшмы и Эвксины, Искоростеня и Китежа... — я всё продолжал сыпать титулами, когда в комнату вошел Царёв, широко улыбаясь и раскрыв объятий.

А Ясмин — эта стальная леди — она хлопнулась в обморок.

* * *

Я даже не удивился, когда спустя примерно час в калитку постучали, и смутно знакомый голос произнес:

— Открывайте, едрёна мать!

— Едрёна мать, — цыкнул зубом Стеценко. — Какие борзые нынче преторианцы пошли!

И принялся разбирать свою баррикаду. А я начал ему помогать. Наконец мы растащили хлам и во двор один за другим стали проникать хмурые крепкие мужчины в общевойсковом хаки и с огромными рюкзаками за плечами. Нашивки с черепом и костями на рукавах не оставляли сомнений — это были действительно преторианцы. Один, два, дюжина, три десятка человек!

— Кузьма! — неверяще воскликнул я.

Этот матёрый воин обзавелся свежим ожогом на лице, но в глазах его по-прежнему можно было прочитать дерзкий вызов всему миру и готовность сражаться за обожаемого Императора до последней капли крови. Всё-таки выжил при взрыве дворца! Ох, как я обрадовался! Мы обнялись. Преторианец оглядел критически сначала меня, потом Стеценку и сказал:

— А ну, ребята, нарядим этих господ по-нашенски! Что это на вас за басурманские одеяния? А вы, хозяева, гостей встречайте, где хлеб-соль-то?

— Так это, Кузьма, тут еда отравлена.