Его словно прорвало. Ведь что бы он там ни наговорил, ему все равно причиталось по 50 000 долларов в год, в течение 5 лет.

Я сказал Кимберли, что кое к чему из того, что говорил Шлезингер, стоило бы прислушаться, хотя в целом он расписал нашу страну слишком черными красками, а наша страна, бесспорно, самая великая и могучая держава на планете.

Под эти слова она вряд ли могла подкопаться.

* * *

А как я сам оцениваю свой ответ? Сейчас я считаю, что это был пустой треп.

* * *

Она еще спросила меня о моей собственной лекции, в той же церкви, месяц тому назад. Она там не была, а значит, не сумела записать. Ей нужно было получить доказательства, что те, кто меня слушал, говорят правду. Я тогда рассказывал, не без юмора, о своем дедушке с материнской стороны. Социалисте старой закваски.

Она обвинила меня в том, что я назвал всех богатых людей пьяницами и психами. Так она переврала слова дедушки: Капитализм – это то, что люди, захапавшие все наши деньги, надумают с ними делать, в пьяном или трезвом виде, в своем или не в своем уме. Так что я ее поправил, и объяснил заодно, что это мнение моего дедушки, а не мое собственное.

– Я слыхала, что ваша речь была похуже, чем доктора Шлезингера.

– От всей души надеюсь, что это не так, – сказал я. – Я хотел показать, как устарели взгляды моего дедушки. Я старался посмешить людей. И они смеялись.

– Я слыхала, вы сказали, что Иисус Христос – анти‑Американец? – сказала она, а диктофончик все писал, писал.

Я и это ей растолковал. В начале было очередное изречение моего дедушки. Он повторил предписание Карла Маркса для создания идеального общества: «От каждого по способностям, каждому – по потребностям». А потом он задал мне вопрос, видимо, неудачно пошутил:

– Знаешь ли ты что‑нибудь более анти‑Американское, Джин, чем Нагорная Проповедь?

* * *

– А как насчет того, чтобы согнать всех Евреев в концентрационный лагерь в Айдахо? – сказала Кимбсрли.

– Как насчет чего‑чего‑чего? – спросил я в полном обалдении. Наконец– то, наконец – и слишком поздно, слишком поздно, я сообразил, что эта идиотка опаснее гадюки. Мне конец, если она распустит слух, будто я Анти‑Семит, – особенно теперь, когда множество евреев, переженившихся с иноверцами, посылали своих детей учиться в Таркингтон.

– Я никогда в жизни не говорил ничего подобного, – поклялся я.

– Ну, может, не в Айдахо, – сказала она.

– Вайоминг? – сказал я.

– 0'кей, пусть будет Вайоминг, – сказала она. – Всех под замок, ага?

– Я просто сказал «Вайоминг», потому что женился в Вайоминге, – сказал я. – Я в Айдахо и не бывал, у меня и в мыслях не было никакого Айдахо. Я все пытаюсь понять, как это ты ухитряешься все вывернуть наизнанку, поставить с ног на голову. Я сам себя не узнаю.

– А Евреи? – сказала она.

– Да это же опять дедушка, – сказал я.

– Ненавидел Евреев, ara? – сказала она.

– Да нет, нет, нет, – сказал я. – Он многих евреев очень уважал.

– И все равно мечтал бросить их в концентрационный лагерь, – сказала она. – Так?

Основой для этой самой что ни на есть гадючьей выдумки стал мой рассказ в церкви, как мы с дедушкой катались на его автомобиле как‑то утром в воскресенье, в Мидленд Сити. Я был тогда еще совсем маленький. Это дед, а вовсе не я, стал издеваться над всеми религиозными конфессиями.