— Зачем вы мучаете меня? — Она вскочила, перевернув стол и опрокинув бутылку портвейна. — Зачем преследуете?

— Эвелина…

— Что вы хотите со мной сделать? — кричала она, а ее обвивал, окутывал потревоженный дым. — Вы думаете, что вы… что вы…

— Что я что, Эвелина? — серьезно спросил Макнайт.

Заметив, что привлекла внимание соседей, она не выдержала. Слезы хлынули у нее из глаз, она покраснела, зашаталась и, прежде чем Канэван успел поддержать ее, вывернулась и понеслась к выходу, лавируя между посетителями, ныряя в толпу и перепрыгивая через лужи джина. Канэван с упреком посмотрел на профессора и бросился за ней. Дым медленно осел.

Оставшись один, Макнайт сидел, пока, заполнив пустоту, снова не наползли ненадолго умолкшие болтовня и песни. Он вздохнул, промокнул вылившийся портвейн, выпотрошил трубку, взял трость и «Rituale Romanum» и прошел к стойке заплатить.

Стоя в очереди, он размышлял о том, что вечер во многом прошел согласно его ожиданиям, кроме все более заметных признаков усиливающейся страсти Канэвана к Эвелине. Это, конечно, неразрывно связано с тем, что сам он шел напролом. Пока продолжается расследование, страсть эта не будет существенным препятствием и даже может оказаться полезной, чтобы устроить следующую встречу. Но он беспокоился о благополучии своего друга, как беспокоился бы о любом потерявшем рассудок. В Эвелине ирландец, без сомнения, увидел возможность раскрыть свои значительные запасы сострадания и крест, который он с радостью готов был понести. Эвелина же, в свою очередь, возможно, видела в побелевших глазах и тактичных словах Канэвана воплощение своих желаний. Но, по мнению Макнайта, это не восстанавливало нарушенного равновесия — напротив, он осознавал опасность.

Возвращаясь домой, он услышал из какого-то темного затхлого угла бражников, увлеченно распевавших песню из последнего детского рождественского спектакля театра «Ройял».

В холодном поднимающемся тумане профессор, опираясь на трость, ждал Канэвана на улице, и тот вернулся к нему, запыхавшийся и разгоряченный.

— Она у себя и не хочет никого видеть. Мне показалось, она плачет.

— Она быстро оправится, — уверил его Макнайт, тут же двинувшись в путь, — и снова позовет нас.

— Все это очень опасно.

— Опасности подстерегают повсюду.

— Я не уверен в том, что вы достаточно хорошо ее знаете… Я имею в виду, знаете ее сердце… чтобы ставить такой радикальный диагноз.

— У хирурга на поле боя мало времени на поэзию.

Они вышли на почти опустевшую Грасмаркет, под ногами у них собирался туман.

— Но если у нее действительно такое мощное воображение, как вы говорите, — возразил Канэван, — то опасности подстерегают и других. Чем больше вы ее волнуете, тем сильнее она захочет отомстить.

— Не вижу серьезных оснований для подобных опасений. После нашей первой встречи не произошло ни одного убийства.

— А вы сами? Если подойти слишком близко к дьяволу, о котором вы говорите, разве он не может подобраться сзади и ударить когтями?

— Она не испытывает по отношению ко мне настолько враждебных чувств.

— Она сейчас плачет и, вполне вероятно, оскорблена.

— Она не перенесет эту оскорбленность в сны.

— А вот в этом-то, — заметил Канэван, — и заключается дефект вашей теории. Потому что дьявол, о котором вы говорите, не есть продукт ее снов. Люди видели его, когда Эвелина не спала. Вы наверняка слышали о чудовищном призраке на ночных улицах.

— Массовый психоз, вызванный атмосферой страха.