— Мистер Канэван, — ответила она, — и профессор.

— Профессор? Какой профессор?

Она колебалась.

— Томас Макнайт, профессор логики и метафизики Эдинбургского университета.

Гроувс не встречался с таким человеком в университете и вдруг твердо решил, что она врет. Может быть, чтобы спровоцировать его, заставить его ревновать.

— Полагаю, он задавал вам разного рода вопросы, этот профессор?

— Он думает, что у меня в памяти хранятся скрытые воспоминания.

— Ах вот, оказывается, что он думает!

— Он думает, что может сделать так, что эти тайны раскроются.

— Вот оно что! Ну что ж, существует много способов заставить женщину раскрыть свои тайны.

Он на пробу сделал шажок вперед — чуть больше дюйма; к его облегчению, она никак не отреагировала.

— Вы знаете, с кем я беседовал?

Молчание.

— Вам что-нибудь говорит имя Гетти Лесселс?

Эвелина отвернулась, но было очевидно, что оно ей знакомо.

— Гетти Лесселс, — с удовольствием повторил Гроувс. — Она прекрасно вас помнит. А Авраам Линдсей?

Ее как будто ужалило.

— Вот так. — Дивясь собственной смелости, Гроувс приблизился к ней еще на дюйм, но она по-прежнему не смотрела на него. — Знаете, что они сказали? Что они сказали о вас?

Ее почти не было слышно.

— Что же они сказали?

Гроувс на свой страх и риск решил вывернуть правду.

— Якобы вы презираете их за то, что они с вами сделали, и преследуете за грехи. Вот.

Она ничего не отрицала.

Дрожащей рукой он вытащил из кармана пальто ее «контрольную по совести» и принялся размахивать ею, как саблей.

— Вы помните, как писали это, а?

Она умоляюще выставила руки, как бы пытаясь оттолкнуть улику. Он бросил в нее лист, и тот по спирали, как выпавшее птичье перо, закружился.

— Из вашего монастыря. Ваше письмо дьяволу. Вы не помните этого?

Она неотрывно смотрела на плавно падающий лист бумаги. Он рискнул подойти так близко, что его дыхание почти касалось ее.

— Вы заключили с ним договор? И по этому договору он дает вам приказы?

Она отшатнулась.

— А вы используете его для мести, так?

— Нет.

Обороняясь, она прижалась к стене.

— Когда это кончится, а? Сколько еще вам нужно, я вас спрашиваю?

— У вас нет доказательств…

— Вот как? — Гроувс смотрел на ее съежившуюся фигурку и чувствовал, что сейчас взорвется от возбуждения. — А как иначе вы назовете показания моих свидетелей? Авраама Линдсея и гражданки Лесселс? Как вы их назовете?

— Они не…

— Что?

— Они не говорили о…

— Ах, они не говорили? А вот я слышал их своими собственными ушами.

— Они не говорили! — повторила она.

— Как же это может быть? — спросил он, чуть не плюнув ей в лицо. — Вы считаете, что я лгу?

— Они бы никогда не заявили…

— Вот как? И почему же?

— Потому что они не решились бы обречь себя на проклятие, — наконец с усилием выговорила она и от напряжения чуть не рухнула на пол.

Он схватил хрупкую руку, едва не раздавив ее, и попытался удержать Эвелину. При этом он заметил, что манжета рукава слегка задралась, обнажив неестественно белую кожу запястья, которая резко контрастировала с испачканными копотью руками, и — он не смог как следует рассмотреть, так как стоял спиной к свету, — ему показалось, что там след от чего-то, от раны.