Служба шла необыкновенно торжественно, ибо ужасы минувшей недели были таковы, что благочестиво бормочущие молитвы прихожане не могли их игнорировать. Они сбились на скамьях в обороноспособном количестве и рефлекторно вскидывались на малейший шорох. Епископ, много лет назад хоронивший полковника Маннока, счел уместным напомнить пастве, что зло питается страхом, но в борьбе трусовато, так что нужно выбросить из головы, будто злодеи неисправимы или сильнее истинно христианского сопротивления. Канэван вышел под гимн, исполняемый во время Дароприношения:

Он испытал облегчение, не обнаружив собак у главного входа, зато крайне удивился, заметив рядом на скамейке знакомую фигуру в норфолкской куртке и воскресном котелке. Так как он никому не сообщал, где его можно найти и даже что остался без работы, Канэван заподозрил, что профессор следил за ним или отгадал его местопребывание с помощью некоей недавно открытой интуиции и теперь терпеливо ждал.

— Знаете, — сказал Макнайт, пряча трубку и поднимаясь со скамейки, — я упомянул ваше обыкновение — вашу привычку кормить собак — на лекции несколько недель назад. Надеюсь, вы не возражаете.

— Всегда рад помочь делу образования, — сказал Канэван, смутившись такой популяризации его деятельности.

— Я, разумеется, не назвал вашего имени, но сказал, что знаю одного лишенного логики человека, который кормит бездомных собак города, способствуя таким образом тому, чтобы они были сыты и плодили бесчисленные поколения неприкаянных животных, запутывая проблему — и голод, и страдание — до бесконечности.

— Я всегда считал, что добрые дела сами по себе плодят другие добрые дела, — возразил Канэван, — так что каково бы ни было число неприкаянных животных, всегда будет равное число тех, кто добровольно их накормит.

— Может быть, — согласился Макнайт. — Но это не меняет вечного закона. С весьма незначительными отклонениями процент голодающих бродячих собак в любом городе всегда один и тот же.

Канэван не сдавался:

— Хоть Бог и подает всем птахам в мире, думаю, у меня остается некий шанс подбросить что-нибудь бродячим собакам Эдинбурга.

Макнайт хмыкнул.

— Неплохо сказано, — сказал он, с явным удовольствием признавая свое поражение, и ткнул тростью куда-то в сторону: — У вас найдется время прогуляться?

— Думаю, да, — согласился Канэван, умолчав, что теперь у него найдется время практически на все. — А куда?

— Назовите это обходом мест, где дорога и беседа ведут к таинственной цели.

— Надеюсь, я не пожалею.

— Глупости, — сказал Макнайт. — Вы рождены для этого.

Они прошли мимо лесов собора и фундамента часовни, и профессор без лишних слов заговорил о том, что его волновало:

— Вы, конечно, слышали о резне на вокзале Уэверли?

— Трудно было не услышать, — мрачно признал Канэван. — Что вам известно об убитом?

— Очень немного, — признался Макнайт. — Он не издавался, и в изданных трудах о нем ничего нет.

— То, что мне о нем известно, не порадовало бы его, будь оно хоть трижды издано.

— Подробности?

— Кое-что случайно узнал.

Проведя большую часть вчерашнего дня в сомнительном раю Хэпиленда, Канэван действительно стал свидетелем разговоров об этом человеке, которым внимал со странным чувством долга.

— Продолжайте.