— Только… только с недавних пор.

— Раньше вы не видели таких снов?

— Не помню. Может быть. Когда я была в Ирландии…

— Продолжайте.

— Я видела священника. Видела, как его убили возле собора в Дублине.

— Вы слышали впоследствии, что какой-либо священник был убит при подобных обстоятельствах?

— Нет, но у меня почти не было доступа к таким новостям. К любым новостям.

— Вы жили потом в другом сиротском приюте?

— Я жила на птичьей ферме со своей семьей.

— Вашей приемной семьей?

— Со своей семьей, — повторила она, как будто не понимая разницы.

— Вы переехали на ферму прямо из эдинбургского приюта?

— Кажется, да.

— Значит, ваша семья забрала вас из приюта.

Она стушевалась и побледнела.

— Я не помню.

Канэвану снова показалось, что манера Макнайта неприятно напоминает допрос, и он решил вмешаться.

— Убийство этого священника, Эвелина, — спросил он как можно бережнее, — в нем тоже виноват фонарщик?

Она беспомощно посмотрела на него:

— Честно говоря, не помню. Воспоминания так…

— Обрывочны?

Она закивала.

Опять страстные стоны из соседней комнаты. Она повысила голос, как бы отвлекая своих гостей.

— Это трудно объяснить, — сказала она. — И полиция решила, что я выдумываю эти сны. Но я не выдумываю их. — Она снова посмотрела на Канэвана в поисках поддержки. — Вы верите мне? Хотя бы вы мне верите?

— Мы вам верим, — ответил Канэван.

Было заметно, что ей стало легче.

— Я боялась спать, боялась увидеть очередной сон. Я чувствую… меня разрывает на части. Что я в каком-то смысле виновата.

— Вы не должны чувствовать себя виноватой, — сказал Канэван. — Это всего лишь сны.

Она посмотрела на Макнайта, чтобы получить подтверждение, но тот вместо этого пустился в рассуждения:

— Отношения бессознательного и сознательного в какой-то степени похожи на отношение кошки к дому. Днем кошка с удовольствием сидит дома, полностью признавая его пределы, но, вырываясь ночью, в снах, часто покидает их. Бродит по местам, которые, быть может, не узнает при дневном свете. Творит безобразия, которых потом устыдится. — За стеной раздался кульминационный стон, и брови Макнайта взмыли вверх. — И конечно, нельзя забывать, что существует много видов кошачьих, от самого тихого домашнего котенка до рыкающего тигра джунглей. А извне не всегда можно определить, что за существо обитает в доме.

Эвелина не до конца поняла смысл сказанного им, но они отсылали к первым версиям убийства Смитона, в соответствии с которыми его разорвал на части дикий зверь, и она не знала, что ответить.

— Надеюсь, — после паузы сказала она, — что во мне не живет тигр.

— А даже если и живет, в этом нет ничего зазорного, — успокоил ее Канэван. — Мы ведь не обвиняем желудок в том, что он бывает голодным.

Он был уверен в целесообразности этого замечания, хотя и сомневался в его безупречности с точки зрения теологии.

— В этих кошмарах, — продолжал Макнайт, — доводилось ли вам видеть убийцу — этого фонарщика — до убийства?

— Нет, я просыпалась, как только кто-то набрасывался на людей.

— А полковник Маннок?

— Как только… как только я увидела тело. И услышала хруст, хрустели кости.

Макнайт мрачно кивнул и, повернувшись к Канэвану, прошептал ему словно ассистирующему хирургу:

— Здесь мы наблюдаем суицидальный импульс, свойственный ночным кошмарам.