– Натан, прошу вас. Вы поутру встречаете на улице своего друга… Алексей, прошу и вас. Утренний диалог, как всегда.

Это была обычная разминка – словарный запас языка Та‑Кемт был заложен у каждого из них гипнопедически, но тренироваться нужно было ежедневно. Тренироваться, не зная толком, когда на Земле примут хотя бы принципиальное решение о возможности непосредственного контакта…

«Благо спящему!» – «Благо стократ». – «Почивала ли твоя семья с миром?» – «С миром и с храпом…»

– Алексей! Храп считается серьезным физическим недугом, ибо нарушает тишину. Поэтому, если угодно: «НЕ с миром, НО с храпом». Хотя о таких вещах, по‑видимому, принято помалкивать. Продолжайте.

Традиционный диалог продолжался.

«Как почивали отец и мать?» – «Сон их спокоен и мудр». – «Как почивали братья и сестры?» – «Во сне они приобщались к мудрости богов». – «Был ли крепок сон дядюшек и тетушек?» – «Моей престарелой бабушке паук опустился на нос, и она от страха…»

– Алексей! В Та‑Кемте пауки – милые домашние зверушки, вроде наших хомячков. Их никто не боится.

Сирин‑сан начинает сердиться, и напрасно. Иначе ведь от этих усыпляющих диалогов действительно кто‑нибудь уснет! И как только эти кемиты могут разводить подобную нудятину с утра пораньше! Ведь это начисто снимает всю работоспособность. Ах, да, диалог… «Моей престарелой бабушке приснилась невеста ее младшего правнука. Она, то есть невеста, а не бабушка, была бела, как сметана, и проворна, как кошка…»

– Фу! – закричали все хором, а Кшися – громче всех. Плагиат, даже на примитивном наречии Та‑Кемта, здесь не поощрялся.

Приходилось поправляться. «Девушка была смугла, как грецкий орех изнутри…» – «Как звали эту девушку?» – «Ее звали Сиреневый Инкассатор» (это уже на земном).

Сирин слегка краснеет, сердится. Когда она сердится молча, она очаровательна.

– Алексей, вы отвечаете прегадко. Я поражена. Иоханн, ваш сон, пожалуйста.

«Мой сон благоволящие ко мне Боги наполнили благоуханием весенних цветов, кои срывал я для увенчания костра всесожжения. Почтеннейший Неусыпный снизошел принять от меня корзину с цветами, кои вознес…»

– «Кои вознесены были». Это типичный оборот. Прошу дальше.

– «Кои вознесены были на вершину Уступов Моления… э‑э… дабы они сожжены были… э‑э… во ублажение… то есть во услаждение… Спящих Богов».

– Во, должно быть, вонища!..

– Прошу вас заметить, Натан, что рассказам о снах натурализм не свойствен.

– У меня такое ощущение, Сирин‑сан, – проговорил Гамалей, – что сны большей частью выдумываются. Уж очень они однотипны, высоконравственны, что ли..

– …Не исключено, – кивнул Абоянцев. – Кстати, Сирин‑сан, в ночной почте две любопытные рамочки прибыло. Вы бы нам перевели их, голубушка…

– Разумеется, Салтан Абдикович.

Запела, зазвенела в магнитофоне пустая нить; все молча, выжидающе смотрели на вращающуюся рамочку.

Между тем сиреневые сумерки наполнили узкую учебную комнату, расположенную, как и все помещения Колизея, вдоль открытой лоджии. Небо было розовато‑цинковым, как всегда, когда садится солнце и из‑за горизонта вываливается чудовищная по своим размерам, голубоватая, испещренная царапинами и щербинами, луна. Подымается она невысоко, и для того, чтобы увидать ее, приходится забираться на верхний этаж Колизея, а еще лучше – на крышу.