|
Потом вкатилась с дымящейся сигаретой во рту редакторша цикла «Прошу слова». У этой вообще было недержание. Слова сыпала как горох. Единственное, что отчетливо понял Анджер, она не может готовить пилотный выпуск, пока не определится с ведущим. Она требовала или немедленно вызвать Джоя Хедли, решив вопрос с ним окончательно, или остановиться на других кандидатурах, имена которых ни о чем ему не говорили.
Мрачный лохматый художник, возникший на пороге, ошарашил Анджера вопросом насчет какой-то хижины… И так продолжалось до самого вечера. На другой день — то же самое.
Сотрудники пытались решить десятки неведомых ему проблем. Круговерть телевидения раздражала его. Бурная деятельность выглядела не более чем суетой, отсутствием слаженности, хотя, по всей видимости, на самом деле все обстояло вовсе не так.
К исходу третьего дня Анджер чувствовал себя вконец измочаленным. К себе он вернулся поздно, в раздражении подумал, зря не снял номер в гостинице, а остался здесь. Дом выглядел мрачным, в давно непроветриваемых комнатах стоял какой-то спертый дух.
Он сразу включил в гостиной телевизор, чтобы не пропустить нью-йоркские биржевые новости, но здесь предпочитали сначала объявить котировки чикагской биржи.
Тео снял пиджак, распустил узел галстука и сел в кресло. На столе его ждал холодный ужин, заботливо приготовленный верной Фанни, ложившейся спать по заведенной привычке очень рано.
Отварное мясо, как всегда у Фанни, очень вкусное. Мягкое, душистое и салат отменный. Так и хрустят на зубах кудрявые по краям листья, сбрызнутые лимонным соком и оливковым маслом. И пиво кстати. Он предпочитает бутылочное, а не плебейское баночное.
Вытянув ноги, Тео с удовольствием расслабился.
Знакомая с детства гостиная, где, казалось, он знает все от и до, на этот раз удивила. В простенке между окнами висела отличная репродукция (в рамке под стеклом) знаменитой картины Ван Тога «Подсолнухи». Видно, отец повесил ее недавно. С чего бы вдруг?
И тут он вспомнил старую любительскую фотографию из семейного альбома, всегда валявшегося в комоде. Он вскочил, выдвинул один за другим ящик. Альбома не было, наверное, Фанни куда-нибудь припрятала. Но Тео с поразительной ясностью представил фотографию: молодые, улыбающиеся отец и мать среди моря цветущих подсолнухов… Тогда еще не снимали в цвете, черно-белый кадр запечатлел лишь настроение…
Тео задумчиво глянул на пылающие на стене подсолнухи, но тут пошли нью-йоркские котировки, и он отвлекся.
Его прогноз оправдался. Акции «Компании судовых моторов» стоило придерживать, завтра утром он созвонится со своими, чтобы дать дальнейшие инструкции, хотя команда и сама не промах. Лучше бы, конечно, быть теперь там, но он, похоже, крепко увяз здесь. Черт бы побрал отца с его «Трибуной» и Ренату Бранч. Вот стерва! Знает ведь, каково ему приходится.
Тео разделся, растянулся на кровати в своей детской комнате-пенале, завел будильник и погасил настольную лампу. Попытался заснуть. Сон не шел, он попробовал считать: раз, два, три, четыре, — говорят, успокаивает, но ничего не вышло. На цифре 79 сбился.
Табличка с номером 79 висела на дверях отдела рекламы, куда он сегодня заглянул. Думал, увидит пару сотрудников за письменными столами, работающих над договорами, ради чего и зашел, обнаружил же комнату, забитую людьми в клоунских костюмах, и невероятное количество сваленных на полках вдоль стен вещей: от мыла, зубной пасты до модных маек, испещренных рисунками и надписями. В центре, где на штативе стояла кинокамера, было ослепительно ярко под светом софитов. Здесь командовал Боб Уолш.
Увидев Анджера, тот объявил перерыв. Клоуны, вспотевшие от духоты, с удовольствием выкатились за дверь, софиты погасли.
— Я вас слушаю, — почтительно обратился Боб к Анджеру.
Тео хмыкнул, нахмурился. |