Если же все свести к одному знаменателю, то проще всего было бы сказать, что Егор был влюблен в скорость, в необыкновенное ощущение, которое всегда давало ему пребывание за баранкой хорошо отлаженного автомобиля — ощущение полета, мгновенно рождающейся легкости, невесомости, не принадлежности ни к земле, ник воздуху.

Французы, давно избалованные всякими экстремального рода зрелищами, тут же уловили и оценили эту страсть Егора, выделили его из всех новоприобретений «Маньярди». И настоящие болельщики, любящие посещать даже тренировки, и журналисты, едва увидев его манеру езды, прозвали новичка Русской петардой. Берцуллони тоже сразу оценил потенциал Егора и называл его про себя Русской чумой — ему совсем не нужны были конкуренты со стороны, хотя в национальных командах давно уже все перемешалось: немцы выступали за англичан, финны за немцев, итальянцы за французов. Не то чтобы Берцуллони был конкретно против конкретного русского, просто у него уже был фаворит — Хейтель, которого он раскручивал, в которого вложил собственные деньги и на которого делал ставку. А русский, что ж… Это всего лишь русский. Да> он талантлив, надо быть слепым, чтобы этого не видеть. Но сможет ли этот русский, этот Каляш, стать настоящим гонщиком, способным выстоять целый сезон. И сколько времени и сил на него должно уйти — Берцуллони не знал. Зато знал твердо, что времени у него самого может и не быть. Очень может статься, что прибытие Каляша — сигнал о начале кардинальных перемен в команде. А раз так, он, ведущий менеджер и бывший владелец «Маньярди», должен использовать отпущенное ему время с пользой для команды, то бишь для себя, а не для какого-то там русского, пусть и фантастически одаренного. А дальше… Дальше посмотрим…

Егор же был абсолютно уверен в себе и, как каждый, знает про себя, что у него получается лучше, что хуже, к чему лежит душа, к чему нет, Егор мог безупречно слиться с машиной, с движком, все равно каким, и гнать, гнать, гнать…

И, думая иногда о будущем, гонщик так себе его и представлял: он летит куда-то на мощной машине, вперед, все вперед… А рядом Селин.

Он был абсолютно счастлив сейчас в своем полете. И ведь совсем не случайно вспомнил о Селин — она, если разобраться, тоже часть его счастья, и еще какая часть! Он понял это уже довольно давно, но особенно ясно осознал, когда они с ней выбрались однажды за город вроде как на семейный пикник.

Конечно, Франция это не Россия, кругом частные владения, но все же они нашли для своей вылазки место, не очень близко к сельской дороге, где на лужайке, сразу за которой начинался огороженный проволочной сеткой виноградник, рос огромный старый дуб.

Они и расположились под этим дубом. Селин расстелила большую салфетку, на которую принялась выкладывать провизию, а он улегся, пристроив голову ей на колени. Где-то тарахтел трактор, вдалеке виднелись здания богатой фермы — большой каменный дом с башенками, хозяйственные постройки, тоже, как и дом, под черепицей.

Пели птицы, шебуршала в траве какая-то насекомая мелочь. А главное — так по-летнему, так знойно пахло ее тело под легким кокетливым комбинезончиком, который она надела для этой прогулки, что он, оглушенный счастьем, прижался лицом к ее бедрам и замер так на какое-то время, не желая ни шевелиться, ни говорить что-нибудь. Ему казалось, что и она чувствует то же самое — благодарную любовь к нему, ко всему этому славному, теплому миру.

И от полноты чувств Егор вдруг осознал, что, наоборот, хочет сказать ей какие-то очень важные слова — слова эти сами так и рвались с его губ, но Егор все мешкал, все набирал воздуха в грудь… И значительный момент этот, увы, прошел.