— Спаси Христос вас за это. — Комок застрял в горле атамана. — Но где вы сыскали пакет этот?

— Возле казака убитого нашел его отец, — отозвался взволнованно Ильдар. — Он из города домой, в Сеитову слободу, возвращался. У моста, в кустах, убитого казака и увидал.

Белов весь напрягся. Он внимательно посмотрел на Донского, затем на татарина.

— И где сейчас казак этот? — спросил он.

Юноша закрыл глаза и замкнулся, видимо, боясь сказать что–то очень страшное.

— Говори, — подбодрил его атаман. — Говори и не боись. Здесь никто тебя не обидит!

— Я… э–э–э…

На улице послышался топот копыт, и Ильдар остановился на полуслове. Казаки подошли к окну.

— Кажись, Зверев Егорка с Дорогиным пожаловали.

Войдя в избу и увидев юношу, Зверев воскликнул:

— Ах, вот ты где!

— А где арба? — спросил в свою очередь Федот Дорогин.

— У церкви оставил, — глухо ответил Ильдар.

— Этот малай нам привез плохие вести, — печально проговорил атаман и показал казакам письмо.

— Да, ведаем мы, — сказал Зверев.

— Мы его отца в слободе встренули, — добавил Дорогин.

— А что вы про арбу спрашивали? — спросил Белов.

— Да Луку этот малай привез. Господи, прости мою душу грешную, без головы!

— Что ты сейчас сказал? — не понял атаман.

— Без головы Лука, — повторил, словно эхо, Зверев и развернулся к двери. — Айдате поглядим сами.

Казаки уже окружили стоявшую у церкви арбу. Толпящиеся неподалеку казачки, бурно обсуждавшие пропажу Луки, сразу же умолкли и насторожились.

Атаман откинул покрывало и замер. Могучая грудь его вздымалась и дрожала под промокшей от пота рубахой. Наконец он взял себя в руки, посмотрел на притихших рядом казаков и сказал:

— Да, одет как Лука. О, Господи, да он это! Он точно!

— Дайте пройти! Пройти дайте!

К арбе протиснулся Никодим Барсуков. Увидев обезглавленное тело племянника, он остолбенел. Он прикрыл лицо руками, потом обхватил свою голову и весь сжался в комок.

— Потеряла Груня и сына, — едва вымолвил он. — Эх, ка–за–ки… Не уберегли мы его.

Толпа женщин пришла в движение, и над площадью поднялся страшный шум, состоящий из криков, визга и горестных рыданий.

— Ты зараз не обмишулился, Никодим? — спросил Барсукова Белов. — Может, энто все ж не он?

— Он. Точно он, — уверенно ответил Никодим. — Одежка евоная. А сапоги… Это ж я ему подметки на сапогах чинил!

— Что ж, заворачивай арбу к избе его родителей, — распорядился атаман, приобняв за плечи Ильдара. — Господи, не дай Груне от горя помереть…

— Лука! — прозвучал над площадью дикий крик, и все увидели пробивавшуюся сквозь толпу Авдотью Комлеву.

Девушка едва не упала, увидев обезглавленное тело юноши, но сильные руки казаков поддержали ее.

Крик прозвучал так громко, что толпившиеся на площади люди замерли и перекрестились. Вместе с воплем, с этим душераздирающим криком словно вырвались из груди Авдотьи ее жизнь, ее душа. Силы оставили ее сразу, точно стрела пронзила сердце, и она бессильно осела на землю.

Казаки подняли бесчувственную девушку и бережно передали на руки женщин.

Арба с обезображенным телом покойного, поскрипывая колесами, медленно покатилась к дому Барсуковых. Гудящим потоком тянулся народ за арбой, и перевозка тела Луки стала очень напоминать похоронную процессию.

* * *

Груня Барсукова держала в руках икону Богородицы и тихо плакала.