— Ну, не томи, — напрягся Ивлев.

— Драпать тебе отсель надо — и весь сказ! Послухай совета разумного да призадумайся!

— Не–е–ет, — замотал головой Поликарп. — Мне эдак неможно! Ежели словят, то…

— А ежели не словят? — перебил его Пугачев. — Тогда вольным казаком станешь. Айда на Терек зараз утекем? Там нас никто не достанет.

— Не знаю, — задумался Ивлев, еще не замечая, что успел попасть под влияние арестанта. — А я вот слыхал, что на Яике вольности гораздо больше. Его благородие с гостем своим в карты резались, вот и болтали о разном. Гость тогда и сказывал, что в Яицке–городке казаки бузят. Все войско казачье взбаламутилось супротив государыни настрой великий!

— А ты не брешешь разом? — спросил задумчиво Емельян.

— Да вот тебе Крест святой! — Поликарп рванул с головы шапку и перекрестился. — Баре друг другу никогда не брешут, вот и я по тому сужу!

Пугачев задумался. Судьба снова улыбнулась ему, подослав этого глуповатого солдата. Что ж, говорят, что от судьбы не уйдешь, значит, и на сей раз надо отбросить сомнения и пойти у нее на поводу…

— Эй, Поликарп, а ну–ка подойди ближе! — позвал он солдата.

— Еще чего, а вдруг ты меня по башке оховячишь? — воспротивился тот.

— Да ты не пужайся, не таков я, — попытался успокоить его Емельян. — Шепну что–то на ухо — и все тут.

— А не брешешь? — недоверчиво покосился на арестанта Ивлев.

— Башку свою на отсечение даю! — ответил ему Пугачев, даже не подозревая о том, что в недалеком будущем его слова окажутся пророческими.

* * *

На другой день, ближе к вечеру, Пугачев забарабанил кулаком в дверь камеры.

— Ну чего тебе? — спросил подошедший дежурный офицер.

— Об Макее обспросить хочу, твое благородие.

— А на что он тебе сдался?

— Дык чего ночевать не ведете?

— Он теперь в другой камере обживается.

— А почто так? В моей тоже места много.

— Да чтоб ты не придушил товарища своего, Емеля, — хохотнул офицер. — Он сегодня на допросе много чего интересного про тебя порассказал!

— Ой–ой–ой, живот свело! — закричал Емельян. — Аж невмоготу противиться, твое благородие.

— Со страха, что ли? — довольно рассмеялся офицер. — Вали в штаны, дозволяю. И спать мне не мешай, не то…

— Твое благородие, да не могу я эдак, — взмолился Пугачев. — Дозволь на двор сходить. Ну, мочи нету!

— Так и быть, но только один раз, — согласился офицер. — Ночью беспокоить будешь, все зубы вышибу!

Вскоре дверь открылась, и в камеру вошел Ивлев.

— Стул бери и айда на выход.

— Я сейчас, я мигом.

Пугачев сгреб в охапку неподъемный «стул», к которому был прикован, и, гремя цепью, последовал за солдатом во двор гауптвахты.

— Ну что, пилку притащил? — быстро спросил Емельян.

— Нет, не нашел, — ответил хмурясь Поликарп. — Я вот колун припас. Сейчас мы им зараз бревно твое раздолбаем!

— Давай руби, — оглядываясь на дверь гауптвахты, заторопил солдата Пугачев. — Не ровен час офицер мурло свое высунет, тогда все пропало. И ты кандалами загремишь тоже!

То ли страх перед наказанием удвоил силы Поликарпа, то ли подействовало предупреждение арестанта, а может, «стул» Пугачева оказался не столь прочным, но с двух ударов бревно раскололось:

— Айда отсель, покуда целы! — подхватывая цепи, прошептал Емельян.