Время перевалило за полдень. Поликарп Ивлев сложил в поленницу наколотые дрова и заглянул на кухню.

— Легок на помине! — встретил его благодушной улыбкой кашевар Терентий Ребров. — Вот, — сказал он, — отнеси арестанту Пугачеву горяченького.

Наверное, в первый раз за совместную службу Поликарп посмотрел на добродушного кашевара с таким несогласием, как смотрят на отдавшего глупый приказ офицера, но поделать ничего не могут.

— В чем дело? — спросил Ребров удивленно. — Ты не слыхал, что я сказал тебе?

— Слыхал, — ответил Поликарп, понуро опустив голову.

— Так что же ты? Не хочешь отнести несчастному человеку миску вкусненькой кашки–размазни?

Ивлев отвернулся, чтобы не видеть лица кашевара, в котором все было таким добрым, радостным: рот, глаза, даже брови… Он и говорил всегда только все хорошее, как и готовил всегда вкусно и добротно.

— Арестанту надо хорошо поесть, его и без того допросами уморили. Отнеси ему кашку, — втолковывал ему Терентий.

— Не хочу я к нему идти, — сказал Поликарп. — Пошли кого- нибудь другого…

— Так все при деле. Ты один болтаешься как неприкаянный.

Поставив на стол миску, кашевар подошел к Ивлеву и встряхнул

его за плечи.

— Я тебя что–то не узнаю, Поликарп. Почему ты не хочешь идти к узнику? — спросил он.

— Жаль мне его, ведь пришибут скоро, — ответил, вздохнув, Ивлев.

— А ежели он еще от голода будет мучаться, тебе легче станет? — нахмурился Ребров. — Сам вот посуди, по–христиански это?

Поликарп испугался. Он впервые видел обычно доброго кашевара таким недовольным.

— Будь по–твоему. Давай миску, отнесу арестанту.

— Держи, — вновь, словно ничего не произошло, довольно улыбнулся Ребров. — Гляди только руки не обожги. Горячая кашка еще.

Сидевший в камере Пугачев ежился. Его знобило. Он думал об уведенном на допрос Макее, который по–прежнему не выдавал его. Это радовало Емельяна, но не надолго. Ведь уже завтра от страха или отчаяния Макей может сдаться. Нет, нельзя быть спокойным, пока Макей жив и способен говорить…

В коридоре послышался шум шагов. Пугачев отвлекся от своих горьких мыслей и насторожился.

Дверь открылась, и в камеру вошел Поликарп Ивлев. Выглядел он мрачнее грозовой тучи.

— На–ка вот, кашки поснедай, — сказал он, протягивая миску.

— Кашка — это хорошо, — через силу улыбнулся Пугачев. — Кашка — это наипервейшее дело для голодного! А ты чего нос повесил, Поликарп, аль свою жратву для меня от сердца отрываешь?

— Отчыпысь, Емеля, не до тебя мне сейчас! — взмолился Ивлев. — Мне сейчас белый свет не мил, а ты меня еще донимаешь. Как лист банный к заднице прилип.

— Да ты не серчай, не со зла я, — сочувственно произнес Емельян. — Говори, что на сердце накипело? Кто знает, может, и помочь чем смогу?

— На войну турецкую скоро отправят, — наконец–то признался Ивлев. — На душе кошки скребут.

— Знамо дело, не мед там, — вздохнул сочувственно Пугачев. — Приходилось мне бывать там. Аж жуть берет, когда те годочки вспоминаю! Пальба вокруг, кровища… А тут еще чума косит. Да я лучше на виселицу идти соглашусь, чем на бойню ту обратно.

— А отлынить не знаешь как? — поглядел на Пугачева, как на чудотворца, Поликарп. — Ведь можно как–то от повинности отбрыкаться?

— Не был бы ты солдатом государевым, я бы те тыщу советов на этот счет дал, — сказал Емельян. — А теперь у меня слов нету. Разве что…

— Ну, не томи, — напрягся Ивлев.