— Ты верно поступил, — похвалил его Пугачев. — Умно и осмотрительно.

Он хмуро осмотрел свою комнату. Надо было удирать подальше от этих мест, но как и куда? Он долго думал. Получалось, что безопасных путей нет. Пугачев озабоченно проверил заряд в своем пистолете.

— Уходить надо, — озвучил его мысли Ильяс. — Не ровен час конники и сюда нагрянут!

— Знать бы, куда стопы править, — вздохнул Пугачев.

Вдруг он приоткрыл вспыхнувшие глаза.

— Знаешь, как пробраться на Яик?

— А как же! Как же мне не знать, Емеля? С завязанными глазами доведу.

— А в Польшу?

— Туда?.. — Татарин озабоченно поскреб пятерней бритый затылок.

— Вижу, туда пути ты знаешь, — ухмыльнулся, догадавшись, Пугачев.

Он снова задумался, а Ильяс молчал с привычной почтительностью. Татарин привык полагаться на ум Пугачева и ни о чем его не спрашивал. Он умел молча дожидаться распоряжений. Емельян

мысленно искал лазейку для выхода из сложной ситуации, но не находил ее.

— Ильяс, как стемнеет, мы уходим.

— Я понял, Емеля.

— А где Степан? — вдруг спохватился Пугачев. — Почему я его не вижу?

— Он ночью пилить дрова хозяину подсоблял, — успокоил его Ильяс. — А сейчас дрыхнет в бане за печкой.

— Как только стемнеет, берешь его — и в лес. Далеко не забивайтесь и меня ждите!

Пугачев долго наставлял Ильяса, как себя вести и как хорониться от кавалерийских отрядов.

— Глядите, не своевольничайте, — говорил он. — Забейтесь в кусты зараз и тише мыши сидите. Глядите в оба, но ежели вдруг сцапают, сопротивляться не надо. Покалечут али пришибут.

Ильяс спрятал в густых черных усах «догадливую» улыбку и сдержанно спросил:

— А ты что, не с нами, Емеля?

— Куда ж я без вас, — ответил Пугачев. — Только я утречком к вам зараз присоединюсь.

— Почему?

— Делишки кое–какие утрясу и след за вами.

— Какие еще делишки? — удивился Ильяс.

— Знамо дело, важные. Но тебя они не касаются. Усек? А теперь жрать, пить и отсыпаться до ночи!

Пугачев с показным молодечеством рубанул рукой воздух:

— Поди растолкай Степку и тащи его к столу, а я покуда об жратве позабочусь.

Пока Ильяс ходил будить Степана, Пугачев быстро нашел хозяина караван–сарая, отвел его к конюшне и заговорческим тоном сказал:

— Чую, люди государевы сюда вот–вот нагрянут, Ибатулла. Знать, мне утекать надо б.

— Утекай, мне–то что?

— Подсобишь?

— Но…

— Сейчас я упою своих дурней и дрыхнуть уложу, — перешел на шепот Пугачев. — Когда конники явятся, ты и отдашь их зараз обоих тепленькими!

— ДЛЯ чего? — нахмурился Ибатулла, все еще не понимая, куда клонит его постоялец.

— Чтоб бдительность их притупить, — охотно пояснил Емельян. — Люди государевы схватят их и довольны будут. И тебя «за своего» опосля считать будут.

— А ты как? — спросил Ибатулла, начиная понимать суть коварного замысла постояльца.

— Я в конюшне покуда соломкой присыплюсь и до ночки–то схоронюсь, — ответил Пугачев.

— Искать будут, — уверенно заявил Ибатулла. — Я знаю. Все кверху дном перетряхнут!

— Баран твоя фамилия, — хохотнул Емельян, хитро прищурившись. — Не будут. Ежели солдаты к тебе заглянут и никого не сыщут — значит, прячешь кого–то. Вот тогда жди обыска! А когда ты утекальцев тепленькими сдашь — знать, «преданность» государыне сознательно проявишь.