— Да так, — неопределенно ответил Ларион, почему–то смутившись и уводя в сторону глаза.

— Вижу, что спросил ты про нее не зря, — нахмурился граф. — А ну–ка скажи мне, что ты хочешь знать?

— Знать хочу, жива ли она еще? — вместо ответа снова спросил казак.

— Нет. Померла при родах!

— А робенок жив остался али тоже того… К Господу в рай подался?

Настойчивые расспросы казака насторожили графа, и он с нескрываемым интересом всмотрелся в его бегающие глаза.

— Нет, ребеночек выжил, — медленно, растягивая слова, ответил он. — Я его не видел, но говорят, что мальчик.

Казак вздрогнул, руки его затряслись, а глаза наполнились слезами. Такое поведение Лариона еще больше насторожило графа, и он сказал:

— Архипом, кажется, его окрестили, если тебе интересно это знать.

Санков судорожно вздохнул, смахнул рукавом слезы и, видимо, стыдясь своей минутной слабости, сконфуженно спросил:

— В кузнечном деле сведущ Архип был, верно?

— Да, говорят, при кузнице вырос, — ответил граф, чувствуя, как душа начинает сжиматься от плохого предчувствия.

— И граф покойный вольную ему дал? — почему–то совсем тихо спросил Ларион. — Он сам мне об том сказывал.

— Ну и дела, — облегченно вздохнул граф и улыбнулся. — Так что, вам встречаться приходилось?

— Было дело, — ответил хмуро Ларион, который почему–то не разделял оптимизма Александра Прокофьевича.

— И как он? Жив–здоров, смею полагать?

Прежде чем ответить, казак смахнул слезы и всхлипнул:

— Помер он, сердешный. В огне сгорел, в своей избе…

Слова Лариона, словно током, пронзили Александра Прокофьевича. Он задумался, пытаясь выяснить причину своего необычного состояния. Даже узнав о смерти брата и на его похоронах он не чувствовал себя так плохо, как сейчас.

— Архипушка сыскал меня здесь и про жизнь свою обсказал, — всхлипнув, продолжил Ларион. — А потом и вовсе в городке нашем зараз поселился!

— А тебя он чего искал? — поинтересовался граф и…

Вдруг он все понял. От пришедшей в голову мысли его охватил озноб, лицо побелело, а руки затряслись, как при жесточайшем приступе лихорадки:

— Ты его отец?

Ларион зарыдал.

— Ну, успокойся, — граф обнял казака и прижал его голову к своей груди: — Успокойся, Ларион, успокойся. Я соболезную тебе по причине кончины твоего сына!

— Нет! Нет! Нет! — казак неожиданно прекратил плач и вскочил. — Не озоровал я тогда с горничной бариновой. Только один человек бывал с нею, и кто он, вы сами знаете!

Свет померк в глазах графа, а лицо сделалось белее снега. Широко раскрыв глаза, он смотрел на Лариона. Его пересохшие губы двигались, но он долго не мог произнести ни слова.

— Только ты один с ней тогда бедокурил, Ляксандр Прокофьевич, — всхлипнул казак. — Только вам одному она вся отдалася.

— Это тебе тоже Архип сказал? — спросил потрясенный невероятной новостью граф.

— Нет. Об родстве вашем мне мурло Архипушкино поведало. Поставь вас рядышком — зараз и не различишь, где он, а где ты, Ляксандр Прокофьевич.

* * *

Любой другой на месте Мариулы за возможность прославиться ухватился бы обеими руками. А она всю свою долгую жизнь предпочитала оставаться в тени, считая, что нехорошо прославляться на несчастьях других. Но дар целительства принес ей такую славу, что далеко вокруг Сакмарского городка была известна она. Больные стекались к ее дому в надежде на излечение или спасение от верной смерти.

Однажды к Мариуле прискакал верхом на коне взволнованный молодой дворянин из Оренбурга и поделился бедой: у его годовалого сыночка болел животик, состояние становилось все хуже и хуже.