— Ты почему мне раньше обо всем не рассказал, Ларион? — спросил граф.

— Не смог, прости, Ляксандр Прокофьевич! — угрюмо ответил казак. — Это язык мой поганый выболтал ненароком. Не хотел тебя огорчать! У тебя с дочуркой вон беда…

— Спасибо твоему языку, — мрачно буркнул граф, — а то бы я так и не узнал, что у меня есть, что у меня был сын.

— Теперь у меня двойная беда, — тяжело вздохнул граф. — Как тяжело узнать, что у тебя был сын, когда он уже мертв!

В течение нескольких минут он ходил по избе, после чего присел на стул напротив казака и, глядя ему в глаза, спросил:

— А какой он был из себя, сынок мой, Архип?

— Видный был из себя и на казака мало схож. У него и повадки–то были благородные, — ответил Ларион. — Он даже в кузне–то работал не как все, а как–то необычно и красиво. Будто в перчатках белых тросточкой зараз помахивал, а не кувалдой у горна железо плющил. Лицом тоже на вас был похож. И ростом, как вы.

— Тогда почему он тебя, а не меня за отца считал?

Санков задумался. Он долго молчал, глядя на пол. Наконец, когда граф начал терять терпение, Ларион пошевелился, скрипнув табуретом, после чего заговорил:

— Ваш братец покойный, Михаило Прокофьевич, ему об том поведал, когда отпускную грамотку отдавал. Эдак мне сам Архипушка сказывал. Видать, братец ваш, царствие ему небесное, тожа эдак считал.

— Да, не мудрено ему было ошибиться, — вздохнул граф. — Каким–то чудом или насмешкой природы мы с тобой и в самом деле удивительно похожи друг на друга.

— Ежели мне бородищу–то соскоблить да чуток башку обкорнать, — буркнул Ларион.

— А погиб–то он как, скажи мне? — спросил Александр Прокофьевич, которому очень хотелось выжать из малоразговорчивого казака о сыне все, что только можно.

— Я ж уже сболтнул, что сгорел он, — ответил казак.

— А почему сгорел? — наседал граф. — Как это было?

— Никто об том не ведат, — пожал плечами Ларион. — Его изба и кузня ночью враз запылали. Огонь–то сообща загасили, а когда пепелища разгребали, его в самый раз и сыскали… Б–р–р… Все тело–то до костей сгорело. Вот эдак вот было, барин.

— А почему ты утверждаешь, что изба и кузня враз загорелись? — насторожился Александр Прокофьевич. — Может, его специально кто поджег?

— Кто его знает, — вздохнул трагически казак. — Что вперед загорелось, тоже никто не ведает. Может, изба, а может, и кузня. А может, и то и другое зараз. А вражин у него здесь не было. Все сакмарцы

зараз любили и чтили Архипушку–то. Хотя постой… — Он вдруг осекся и вытаращил глаза, оборвав себя на полуслове. — Стреляли в него, до кончины еще, в лесу, — сказал Ларион. — В спину стреляли, подло, значится.

— А ты говоришь, что врагов у него не было? — закричал, вдруг разозлившись, граф. — И кто же посмел сделать это?

— Цыган приблудный, — ответил нехотя казак. — Девку они не поделили. Цыганскую, — морщась, ответил Ларион.