— Емеля, — вздохнул окончательно поверивший ему Ибатулла. — Все спросить тебя хочется. Ты от каторги или от войны утекаешь?

— А ты сам как мыслишь?

— Мыслю, что от каторги, — признался Ибатулла.

— Верно мыслишь, — рассмеялся весело Емельян. — В воины я не гожусь. Меня, как хорошего жеребца, на племя оставили! А вот про каторгу… Давай лучше накрывай на стол зараз. Мои дурни уже к столу стекаются.

Они пили и ели до темноты. Каждый посторонний стук и шум, доносившийся со двора, взвинчивал нервы Пугачева. Несколько раз он хватался за пистолет, но Степан и Ильяс успокаивали его.

— Аллах даст, дотопаем до Яика! — пьяно лепетал татарин, выливая остатки вина из бутылки в свою пиалу.

Вскоре Степан и Ильяс упились и увалились спать за печь на топчан. Лампа на столе была погашена.

Пугачев засобирался в дорогу. Чтобы не привлекать к себе внимания, он вышел во двор, где Ибатулла уже впрягал коня в телегу. Увидев стоявший рядом с воротами конюшни гроб, Емельян довольно улыбнулся и спросил:

— Где позаимствовал гробик, безбожник?

— Не твоего ума дело, — угрюмо огрызнулся тот. — Иди лучше примерься к нему. А то ехать в нем тебе, а не мне придется.

4

Граф Артемьев и Ларион Санков пили чай, ведя неспешную беседу.

— И теперь дела ваши снова в порядке? — спросил Ларион.

— Да, благодарение Богу! — ответил граф. — Кажется, все слагается так, как я хочу. Тьфу–тьфу, чтобы не сглазить.

Оба помолчали.

— Однако, — снова начал граф, — разве я не наскучил тебе, Ларион? Квартирую уж который месяц, да еще со слугой!

— Ляксандр Прокофьевич, не обижай зазря, — взмолился Санков. — Да живи у меня хоть до скончания света.

— Спасибо тебе за гостеприимство, Ларион, но мне пора в дорогу. Ты не обижайся, Ларион. Мне еще много дел надо сделать успеть! Кстати, что я тебе за постой должен?

— Господи, да креста на вас нет, Ляксандр Прокофьевич, — обиженно пробубнил казак. — Демьян вона весь сенокос мне справил. Все до былинки выкосил на полянах моих. А дров нарубил… На пять зим с лихвой хватит! Не вы мне, а я вам еще должен остаюсь.

— И все же деньги возьми, — настоял на своем граф и положил на стол кошель. — Ты мне жизнь спас, кормил, поил. Да и семья у тебя немаленькая.

— А вы как же? — вздохнул Ларион, не глядя на золото. — Ведь путь до усадьбы вашей неблизок? Деньги–то в пути зараз понадобиться могут!

— Кое–что я себе оставил, — ответил граф. — Этого мне хватит до Петербурга доскакать. Но я сейчас еду в усадьбу. А дорога до нее намного ближе!

— Как же, помню я усадьбу вашу. И братца, Михаила Прокофьевича, разлюбезного! — Ларион глянул на иконы в переднем углу и перекрестился. — Царствие ему небесное…

— Да, добрейшим человеком был мой брат, — вздохнул граф. — Вот эта самая доброта и довела его до могилы. Кстати, Ларион, а сколько ты годков при мне состоял, помнишь?

— Разве такое позабудешь, — расплылся в улыбке казак. — Вы меня из рабства хивинского тогда вызволили. Вот пять годочков при вас и состоял. А когда вы во Францию уехали, я тогда домой и подался.

— Господи, как давно это было! — мечтательно прикрыл глаза граф.

— А вы горничную братца вашего покойного помните, Ляксандр Прокофьевич? — неожиданно спросил Ларион.

— Конечно, — ответил граф и с интересом посмотрел на казака. — А что это вдруг ты ее вспомнил?

— Да так, — неопределенно ответил Ларион, почему–то смутившись и уводя в сторону глаза.