— Бывало, и гораздо больше били, — важно ответил атаман, небрежным жестом бросив десяток связанных вместе уток на траву. — Это так, баловство одно. Удовольствия ради.

Уха получилась на славу! Изголодавшимся охотникам и рыболовам казалось, что они не ели в своей жизни ничего более вкусного.

Насытившись, все расположились на отдых.

— Никогда не забуду этот день, — сказал граф, устраиваясь удобнее на расстеленной кошме. — Спасибо вам, казаки, за доставленное удовольствие!

— Да мы–то что, — отозвался сонным голосом Ларион, расположившийся рядом. — Вам спасибочки, Ляксандр Прокофьевич, что не побрезговали ехать с нами!

— С каких это пор ты меня брезгливым считать начал, Ларион? — вяло поинтересовался граф, на которого наползала сытая полудрема. — За то время, что со мной провел, ты хоть когда видел, чтобы я от простых людей нос воротил?

— Нет, не припоминаю такого! — согласился казак. — Бывалочи, и последним сухарем со мной делился…

Потеряв интерес к разговору, граф задумался. Неожиданно он вдруг открыл в себе трогательную нежность к природе. Он ласково слушал тишину, присматривался к оттенкам неба и дроблению света в листве деревьев; он сажал на ладонь букашек, жучков, улиток, подолгу рассматривал их, пытаясь узнать повадки, способность самозащиты; он пытался свистеть через травинку и различал птиц по голосам; он много знал о жизни птиц, зверей, растений. Казалось, в природе нет для него секретов.

В Александре Прокофьевиче любовь к природе и к Родине сливались в одно чувство. Он был вдумчив, умел видеть глубокие связи явлений там, где их видит только созерцательный и само–бытный ум.

— Ляксандр Прокофьевич! — не столько услышал, сколько почувствовал граф обращенный к себе вопрос.

Ну да, это он, атаман Донской, казак с густой окладистой бородой. Симпатичный простой человек. Он даже иногда чувствовал себя неловко перед его простодушной улыбкой и глуховатым голосом.

— Говори, я слушаю.

— Просьба великая к тебе имеется, Ляксандр Прокофьевич, — сказал атаман важно. — Только не насмехайся, Ляксандр Прокофьевич. Я говорить не горазд, когда ты хохочешь. Это очень важно, о чем просить тебя хочу.

— Давай проси. Помогу, чем смогу.

— Видишь ли, городок наш без кузнеца зараз остался. Принял Архипушка наш смертушку лютую, безвременную.

— Будя, наслышан, — нахмурился граф. — Говори, что хотел, и не болтай лишнего.

— Ты не серчай, ежели что не эдак брякнул, Ляксандр Прокофьевич, — распознав стальные нотки в словах графа, обеспокоенно заговорил Донской. — Господь свидетель — обидеть тебя не хотел! За Демьянку вота похлопотать хочу, — как велел граф, прямо сказал Донской. — Он в кузнечном мастерстве силен, да и человек хороший. Срамно подумать, что крепостной он, а не казак вольный!

Над поляной нависла тишина. В воздухе пролетела стая уток, но Александр Прокофьевич даже не заметил этого, так как был потрясен просьбой атамана.

— Ты сам это придумал, Данила, или Демьян надоумил? — наконец спросил он.

— Дык не я это, а атаман, — откликнулся Демьян, который вовсе не спал, как думал граф, а лежал с закрытыми глазами и с щемящим сердцем ожидал начала разговора.

— А чего попроще просить не можешь? — спросил Александр Прокофьевич Донского. — Демьян для меня все равно что брат! И расставаться с ним я никогда не помышлял.

— Побойся Господа, Ляксандр Прокофьевич, — взмолился атаман. — Разве могет эдакий детушка, как Демьян, в крепостных числиться да в прислугах ходить? Ему бы с сабелькой да с казаками зараз за державу воевать! Волюшку дай ему, христа ради, Ляксандр Прокофьевич?

— Ты тоже того хочешь, Демьян? — спросил граф у притихшего слуги.