— Я не голоден, — отмахнулся Лука и, взяв косу, вскочил в седло.

— Хоть молочка испей! — крикнула вдогонку мать.

Но Лука уже не слышал ее. Он спешил в луга на сенокос, чтобы отдаться всецело работе.

* * *

На лугу было тихо: казаки отдыхали. Спутав кобылу, Лука подошел к густо заросшей разнотравьем поляне. Трава стояла в дымной росе. Не сдержав накатившей злости, Лука крепко выругался.

Немного успокоившись, парень взмахнул косой и, прежде чем сделать первый закос, сказал:

— Глаза страшатся, а руки делают!

Палило солнце, едкий соленый пот заливал глаза, во рту было сухо (он не захватил с собой даже воду), а Лука, не разгибаясь, косил траву.

«А ну еще!» — подбадривал он себя, когда нестерпимо нывшая спина и руки кричали об отдыхе.

С каждым пройденным шагом он окидывал взглядом ровные ряды скошенной травы, и сердце радовалось результатам работы. Почти до полудня Лука размахивал косой, останавливаясь лишь для того, чтобы поточить ее. Под палящим солнцем он обгорел, но не замечал этого. Темно–русые волосы посветлели, точно перезрелая солома, лицо осунулось.

Срубив последний клочок травы, Лука не выдержал и громко закричал:

— Ай да я! Спасибочки мне.

Крик ли Луки был таким завлекающим, проделанная ли им работа столь невероятна для одного человека, но уже скоро у поляны остановилась телега, с которой спрыгнул Егор Комлев.

Лука стоял, опустив усталые руки и не решаясь посмотреть на будущего тестя. Кого–кого, а увидеть отца Авдотьи сегодня он не ожидал.

И все же Лука не выдержал, поднял голову и удивился: лицо Егора было темнее, чем ночь.

— Ты что наделал, Лука? — спросил он. — Ты же мою поляну скосил!

— Твою?! — Лука похолодел. — Как это твою?

— Эдак вот, мою. Мы с твоим отцом поменялись. Я ему поляну в липняке отдал, а он мне вот эту самую!

— А я почем знал? — нахмурился Лука. — И батька мне об том ничего не говорил.

— Ну да ладно, — улыбнулся Комлев. — Не чужие, чай. Со–чтемся.

Как сраженный пулей, Лука присел на траву и закрыл лицо руками.

— Да будя тебе, — тронул его за плечо Егор. — Я скошу поляну в липняке, а сено то вы заберете.

— А тебе что дома не сидится? — спросил его Лука. — Покос же только завтра зачинать будут.

— Да так, — уклончиво ответил Егор. — Ездил к Мариуле, чтоб кузнеца проведать, вот от нее и сюда заглянул.

— Ну и как он?

— Худо! Без памяти совсем. Кровушки зараз много потерял. Цыганка эта молодая от него ни на шаг не отходит. Обещала принародно скоро на ноги его поставить! Цыгана в лесу сцапали давеча, — продолжил он. — Хитрый бестия. Христом Богом клянется, что не стрелял в Архипа.

— И что? Дознались кто, ежели не он?

По дрожащему голосу Луки, по словам, процеженным сквозь стиснутые зубы, можно было догадаться, как все в нем напряглось.

— Цыган сознался, что ль? — тем же тоном спросил он.

— Нет.

— Вот сволочь!

— Еще какая, — вздохнул одобрительно Комлев. — Этот пес знаешь, что болтает? Будто казак молодой стрелял в кузнеца. Во как! Христом клянется, что сам его видел.

— Брешет.

— И я эдак полагаю. Но он сказал, что зараз узнает стрелявшего!

Лука был так потрясен услышанным, что побледнел и с трудом

удержал подступившую тошноту.

А Комлев продолжал разглагольствовать, не замечая перемен, происходящих с юношей:

— Никто не поверил его брехне. Но атаман велел всех казаков к полудню у церкви зараз собрать. Цыган обличать прилюдно будет!

— Вот гнида, — тихо прошептал Лука.