— Прощевай, кума! Побегу зараз к Еремихе. Она мне крынку молока задолжала, — затараторила, как ужаленная, Маланья и побежала от церкви.

— Прощевай, кума! А я останусь. Погляжу на Авдея сердешного! Забери, Господи, в рай его честную душу.

* * *

В избе Барсуковых до утра горел свет. Умаявшаяся за день, Груня спала тревожно, часто просыпалась и поднимала голову, чтобы посмотреть на Луку. Гроб с телом Авдея перенесли в церковь, и на душе несчастной женщины стало еще тяжелее, как будто ее уже разлучили с мужем до похорон.

Лука сидел за столом с дядькой; у него посерело лицо; трясущиеся пальцы то и дело свертывали махорочные самокрутки. Вся изба уже заполнилась едким табачным дымом, а мужчины все сидели и говорили вполголоса. Груня ничего не могла разобрать, но понимала, что приятного в разговоре мало. Она молилась, крестила издали сына и снова засыпала, но сердце продолжало тревожиться — сны виделись невеселые, суматошные.

Когда новый день занялся над городком, Барсуковы пошли в церковь. Жители Сакмарска тоже стекались в церковь, чтобы по–прощаться с покойным. Ночь Барсуковы должны провести у гроба Авдея, а завтра в полдень старого казака похоронят на крепостном кладбище.

У входа в храм Божий Груня расплакалась.

— Ой, сыночек, — запричитала она, держа за руку Луку, — сердцем чую, что еще беда страшная ожидает нас.

— О чем ты это, мама? — насторожился юноша.

— Еще покойник в избу нашу стучится, — залилась слезами Груня.

— Ты об Антохе? — глядя на мать, спросил Лука.

— Нет, — покачала головой убитая горем женщина. — Антоха воюет на Туретчине. Твой старший брат должен живым остаться, эдак Мариула сказывала. А ты вот… Заберет тебя отец за собой, Лука, сыночек.

— Ладно, айда в храм, а то люди зенки вон пялят!

Стоявший у изголовья покойного атаман Донской едва уловимым

кивком поприветствовал родню усопшего и, набожно перекрестившись, вышел из храма, где уже поджидала толпа казаков.

Мужчины окружили его и задали один, видимо заранее обговоренный, вопрос:

— Так ты обмозговал слова наши, атаман?

— Обмозговал, — вздохнул Донской, — а что толку? Еще вчерась во дворе дома покойного говорил я, что не вправе супротив приказа губернатора идти. Не могу я бумагу отписывать, что казаки сакмар- ские иными делами озабочены и ехать в Оренбург не желают.

— А кто Авдея хоронить будет? — возмутился Григорий Мастрюков. — Неужто на баб похороны взвалим? Чай, не один год бок о бок с покойным прожили!

— И в походы вместе хаживали, — поддержали его казаки. — Пущай лучше губернатор на нас серчает, чем мы товарища нашего в последний путь не сопроводим!

— Сыны наши на турецкой войне кровушку проливают, а нам здесь губернаторы разные житья не дают! — прокричал Захар Евсеев.

— А ты лучше заткнись, ишак кыргызский, — повернулся к нему атаман. — Проворонил цыгана, а еще голос подаешь. Вот опосля похорон я с тобою посчитаюсь!

Казаки вздрогнули и заволновались.

— He о том сейчас говоришь, атаман, — покачал укоризненно головой Петр Белов. — Завтра уже в самый раз среда, и мы в Оренбурге быть должны.

— Должны, да не обязаны! — выкрикнул «крамолу» Тархей Волков. — Не семижильные мы!

— Похороны товарища для нас важнее, чем прихоть немца Рейн- сдорпа! — заорал Мастрюков. — И сенокос тоже. Жара стоит — трава горит! Небось губернатор для нашей скотиняги опосля фураж не выделит!

— Да–а–а, — медленно протянул атаман, — хотим не хотим, а ежели не поедем, то губернатор нам самим правеж учинит, как казакам яицким!

— У него что, совесть совсем отсохла? — крикнул Егор Комлев.