— Бочонки большие?

— Да немаленькие и, видать, тяжелые. Когда они их из салона выносили, аж до земли прогинались. Жаклин была рядом. Когда французы бочки в телегу грузили, Жаклинка все по сторонам оглядывалась. Видно, боялась увиденной быть, сучка.

— Куда бочонки повезли, видел? — спросил Барков, поморщившись от покоробившего слух слова.

— Я, как пес, за телегой следовал до самого Яика, — ответил Безликий. — Вон там, — указал он рукой в низовья реки, — они бочонки те в лодку погрузили. Тот, второй француз, за весла взялся, а Анжели обратно в город вернулся.

— Как думаешь, что в бочонках было? Если вино, то почему скрытность такая?

— Не вино в бочонках тех, а деньги, — ухмыльнулся Безликий. — Много денег. Очень много!

— Но откуда столько денег и для чего?

— Думаю, кто–то очень хочет казаков яицких снова на бунт взбаламутить.

— Хорошо, пусть деньги французские, но зачем им казаков–то баламутить?

— Я думаю, что так вот хотят туркам подсобить, — высказал еще одну свою догадку Безликий. — Бунт отвлечет на себя много сил, что туркам будет только на руку!

— Да, есть над чем подумать!

— Размышлять–то быстрее надо б, ведь нам неизвестно, что французы собираются тут выкинуть.

— Значит, измена?

— Выходит что так!

Они помолчали.

— А ты как, Александр Васильевич, девчушку у Жаклин видел? — первым прервал молчание Безликий.

— Пока нет, — нахмурился Барков.

— А может, она девчушку в другом месте прячет? — предположил Безликий.

— Нет, — уверенно возразил капитан. — Она слишком дорожит ею и при себе содержит!

— Думаешь, найдешь ее?

— Обязательно найду. И не потому, что задание такое, а потому, что слово свое ее отцу дал!

— А мне какое поручение дашь? — спросил после недолгого раздумья Безликий. — Мне хотелось бы знать, за какие рамки полномочий выходить можно?

— Действуй по обстоятельствам, — ответил Барков. — Не спускай глаз с французов. А я отпишу в Петербург обо всем и попрошу дальнейших указаний!

После этого он присел, подобрал камень и швырнул его в воду.

25

— Гляди, гляди, кума, вона Авдотька Комлева идет, — дергая за рукав Пелагею Гуляеву, горячо шептала Маланья Евсеева. — Погляди, как она ступает. Будто барышня оренбургская!

Пелагея — толстая язвительная бабища с сизым носом — на удивление тонким голоском проверещала:

— А что ей. Уже свадьба на носу!

— О чем ты, кума? Аль не знаешь?

Маланья осмотрелась и заговорчески сообщила:

— Авдей Барсуков помер!

— Когда? — едва не подпрыгнула от неожиданной вести Пелагея.

— Нынче ночью, — ответила Маланья.

— А от чего?

— Сердечко подкачало.

— У меня наливочка есть. Айда помянем?

И пошли кумушки в кусточки, растущие между церковью и хлебной лавкой. Маланья достала из корзинки жбанчик с наливкой и, поудобней расположившись, осушая рюмочку за рюмочкой, женщины начали переливать из пустого в порожнее.

— Пущай землица будет пухом покойному Авдейке.

— Царствие ему небесное, — поддакнула Пелагея. — Намаялся сердешный. А ты слыхала, кума? Говорят, Грунька–то приворожила его в молодости.

— Ай, ай, ай! — Маланья покачала головой. — А я‑то думаю, чего его эдак спешно зарыть–то хотят? Грунька–то сказывает, что портиться быстро начал. А оно видишь как. Кровь–то, видать, колдовством порченая!

— А кто приворот учинил? — спросила Пелагея.