— О! Он действительно произвел на вас такое впечатление? Странно, а я иногда думаю прямо противоположное. Но, знаете, эти иностранцы, они вроде женщин. Никогда нельзя угадать, что у них на уме.

— Очень меткое замечание, милорд, — сказала Дона.

Они уже были на пороге дома. Карета доктора все еще стояла рядом с домом, и слуга все еще держал под уздцы лошадку Доны.

— Надеюсь, вы зайдете к нам перекусить и отдохнуть, мадам, прежде чем ехать обратно? — галантно осведомился Годолфин.

— Нет, — отвечала Дона. — Я и так задержалась дольше, чем предполагала. Сегодня вечером мне предстоит уладить кучу дел, прежде чем пуститься в путь утром. Мое почтение вашей супруге. Передайте ей мои поздравления, когда она будет в состоянии принять их. Надеюсь, еще до наступления ночи она подарит вам маленькую копию с вашей светлости, дорогой лорд Годолфин.

— Все, мадам, в руках Всевышнего.

— Очень скоро, — сказала Дона, забираясь на лошадь, — все перейдет в руки врача, не менее умелые. Прощайте.

Она помахала ему рукой и, хлестнув лошадку, пустила ее в легкий галоп. Проезжая под башней, Дона натянула поводья и, подняв голову, просвистела песенку Пьера Бланка, которую тот часто исполнял на лютне. Из бойницы медленно, как снежинка, вылетело, кружась в воздухе, гусиное перо. Дона подхватила его, не думая о том, видит ли ее Годолфин с крыльца своего дома, и помахала на прощание рукой. Она выехала на большую дорогу и, смеясь, вставила перо в шляпу.

Глава 23

Стоя у окна в своей навронской спальне, Дона задумчиво смотрела в небо, в котором высоко над темнеющими деревьями показался узкий золотой серп молодого месяца.

«К удаче», — подумала она.

Дона медлила, глядя на застывшие тени деревьев и вдыхая сладкий аромат магнолии, растущей под самым окном. Ей казалось, что эта картина навсегда врежется ей в память, как и другие картины этого лета в Навроне, куда она уже никогда не вернется. Ее комната, как и весь дом, имела теперь нежилой вид. На полу стояли стянутые ремнями коробки. Вся одежда была сложена и упакована.

Дона вернулась домой после полудня, разгоряченная, забрызганная грязью. Грум принял у нее лошадку и отвел ее во двор. А в доме Дону уже поджидал конюх из хелстонской гостиницы.

— Сэр Гарри предупредил нас, — заговорил он, — что ваша светлость хотели бы нанять почтовую карету и завтра догнать его в Окахэмптоне.

— Да, — безучастно сказала Дона.

— Хозяин гостиницы послал меня вперед, чтобы передать вашей светлости, что завтра к полудню вам будет подана карета к дому.

— Спасибо, — пробормотала Дона, глядя мимо своего собеседника на аллею, обсаженную вековыми деревьями, и дальше — на лес, что спускался вниз до самой бухты. В ее сознании слова кучера не обретали реального содержания. Будущее казалось ей чем-то запредельным, не имеющим к ней никакого отношения.

Не проронив больше ни звука, Дона побрела в дом. Конюх с удивлением поглядел вслед леди, двигавшейся, как лунатик, не уверенный в том, поняла ли она его.

Дона заглянула в детскую. Ее поразил вид пустых кроватей, голых досок, с которых уже сняли ковры. Шторы на окнах задернуты, в комнате душно, как обычно бывает в нежилых помещениях. Под одной из кроватей валялась лапка от игрушечного кролика. Дона машинально подняла ее с пола и повертела в руках. Что-то печальное было в ней, как в забытой реликвии давних времен. Открыв дверцу массивного шкафа, Дона бросила туда лапу, захлопнула дверцу и быстро вышла из комнаты, чтобы никогда уже туда не возвращаться.

В семь часов вечера ей принесли ужин, до которого она едва дотронулась.