— Какие еще долги?! — возмутился Троцкий.

— Черноморская эскадра — формально это собственность Империи, а не Союза. Чтобы мы смогли законно на нее претендовать, нам надлежит признать себя правопреемником державы. А значит — признать долги, что цари брали и как-то решить вопрос с национализацией. Такова позиция Франции.

— Так может плюнуть на эти корабли?

— Я что-то не вижу, чтобы наши верфи их лепили как горячие пирожки, — криво усмехнулся Фрунзе. — Так-то да. Почти все, что там стоит в целом либо устарело, либо спроектировано под ныне не актуальные задачи. Но у нас нет и этого. У нас вообще с флотом все очень плохо. В разы, скорее даже на порядки хуже, чем с армией. И то, что есть, в ужасающем состоянии. Как в плане материальной части, так и выучки личного состава. Причем, я хочу заметить, некая элитарность у моряков в полный рост. На словах и в виде самомнения. На деле то — пшик.

— И к чему вы этот вопрос сейчас подняли? — осторожно спросил Сталин.

— К тому, что вы очень верно и прозорливо говорили, предлагая строить социализм в отдельно взятой стране. Мировая революция буксует. И сколько бы денег мы в нее не вложили — капиталисты вложат больше в наших противников. Попытки Коминтерна сгорают впустую. Одна за другой. И рабочие в западных странах не спешат протягивать нам руки. А значит, я мыслю, мы оказались в ситуации 1918 года. Когда Владимир Ильич пошел на заключение Брестского мира. Временного. Насквозь суррогатного. Но мира. Позволявшего выиграть нам время.

— Причем тут Брестский мир? — нахмурился Троцкий.

— Первая французская республики погибла во многом из-за того, что пугала всех вокруг. Из-за чего ее в итоге заклевали. Даже несмотря на тотальную мобилизацию ресурсов Франции и то, что там номинально была восстановлена монархия. Не помогло. Забили, как грабители ногами в подворотне. Чтобы не повторять ее ошибок, я предлагаю повторить прием с Брестским миром. И заключить мир с капиталистами запада. Временный, безусловно. Показав, что мы удовлетворены достигнутым. Что мы насытились. Помните, как Бисмарк в свое время говорил? А все для того, чтобы Германия успела подготовиться к новой, большой драке.

— И в чем будет заключаться этот мир? — поинтересовался Сталин.

— В том, что Союз официально провозгласит курс на построение социализма в отдельно взятой стране. Объявит себя правопреемником и наследником Российской Империи. И займется на какое-то время внутренними делами. Их ведь масса и они остры. Тут и контрреволюция, что поселилась в наших рядах, и организованные преступные группировки, именуемые в обыкновении мафией, и слабая экономика, и ничтожное образование, и так далее. И когда мы окажемся готовы, то выбрав подходящий момент — продолжим свое наступление.

— Признание правопреемственности от Империи вынудит нас взять на себя и ее долги. — произнес Бухарин. — Вы ведь о них говорили?

— Именно. И о суммах, которые должно возмещать при национализации. Иначе, опираясь на международное право, это не национализация, а грабеж. Но, и это важно, та же Франция очень активно поддерживала наших врагов в годы Гражданской войны. Поэтому мы можем выкатить им встречный иск. Большой. И предложить произвести взаимозачет долговых обязательств.

— А они на этой пойдут? — удивился Бухарин.

— Чтобы пошли, мы должны им предложить некую «сладкую морковку». Выгодные концессии и инвестиции. Понятно, по нашим законам и в строго очерченных рамках, но они должны быть для них выгодны.

— Не жирно ли будет?

— Товарищ Сталин, жирно.