— Ну что Владимир Григорьевич, — улыбнулся нарком. — Вот мы и определились с вашим новым карабином. Если сможете сделать его с возможностью автоматического огня — отлично. Нет — и не важно. Самозарядного огня более чем достаточно. По крайней мере — пока. Главное — это сделать все качественно.

— Определились… — почесал затылок Федоров, явно обескураженный таким вот форматом работы. Мозговой штурм. Жесткий и упорный. В рамках которого можно было предлагать любую чушь. Но главное — в итоге достигнуть общего консенсуса и выработать однозначное решение. Без возни. Без волокиты. Без долгих раскачиваний. Теперь же и вообще — вот такой цирк с монеткой. Но результат достигнут. И никто вроде как не возражает.

— А теперь наш гадкий утенок.

— Что простите?

— Пулемет Шоша. Было принято решение — его немного доработать. И запустить в серию под германский патрон. Сейчас уже полночь. Все устали. Поэтому я предлагаю этот вопрос перенести на завтра. Для того, чтобы было, о чем подумать, я выскажусь первым. Что нужно — кровь из носу? Нормальный магазин ему сделать. Хоть от того же BAR на 20 патронов. Оригинальный магазин и патрон Лебеля — добрая половина его бед. Второе. Выстрел с заднего шептала. Это никуда не годится. Он и так не сильно точный, а при таком решении и первый выстрел — в молоко. Нужно перевести его на переднее шептало. Что еще? Переделать приклад, чтобы линия отдачи совпадала с линией упора. Это немного поднимет точность на очередях — меньше подпрыгивать станет. Если поставить трубчатый Т-образный приклад, то можно будет в него убрать пружину…

Фрунзе еще высказал несколько мыслей. И отпустил сильно утомленных оружейников. Сам же лег спать тут же — в наркомате. Дома было пусто… одиноко…

А здесь — его жизнь.

Новая жизнь.

Страшная, причудливая, но полная величайших возможностей. Не только личных. В кой-то веке ему представилась попытка изменить самый тяжелый, спорный и горький период Отечественной истории. И, если получится, то спасти хотя бы несколько миллионов людей от чудовищной бойни Второй Мировой войны. Хотя бы немного уменьшить тот ужас, который испытала в этой войне его Родина. Для чего требовалось не просто хорошо делать свою работы. Нет. Требовалось выжить, победив в этой политической схватке не на жизнь, а на смерть…

Эпилог

1926 год, июль 10, Париж

Гучков сидел в небольшом парижском кафе и читал газету. Так-то он жил в Праге, но по делам эмигрантской общины регулярно наведывался в разные города Европы.

— Каково! — воскликнул он и сердцах кинул газету на стол, чуть не опрокинув чашку с кофе.

— Александр Иванович, — с какой-то едкой ноткой сарказма произнес собеседник. — Неужто случилось какое-то чудо?

— Вы слышали последние новости оттуда, — мотнул он головой в восточном направлении.

— Гришку второго[1] убили. Пишут, что отравили. — пожал плечами собеседник. — Революция сама себя пожирает.

— Не то, — отмахнулся Гучков.

— А что же? Там еще какая-то возня идет. Этот селюк, как его, Фрунзе, пытается добиться выдачи старых кораблей. Словно собачка на задних лапках танцует, лишь их заполучить. Говорят, Сенат это даже забавляет.

— Опять не то.

— А о чем же я должен был слышать?

— Революция трансформируется. Сильно. Быстро. О чем это говорит?

— Эти разбойники пытаются спасти положение.

— Нет друг мой. Нет. Это говорит о том, что в воздухе запахло «Термидором[2]»! О да! Неужели это случится?!

— Я бы на вашем месте не обнадеживался раньше времени.