— Англичане только помогали китайцам в их благородном стремлении установить контроль над своей землей.

— И они смогли этого добиться в полной мере. Не так ли?

— Что вы имеете в виду?

— Михаил Васильевич имеет в виду, — произнес подошедший Маннергейм, — что после того, как Маньчжурия перестала быть частью Китая, у них оказался автоматически разрешен вопрос контроля над КВЖД.

— Но это…

— Это именно то, что бывает, когда кто-то слишком внимательно слушает англичан, — максимально приторно улыбнувшись, произнес Фрунзе, глядя в глаза послу Финляндии.

Намек этот прозвучал чрезвычайно прозрачным. Однако настрой финских элиты был непокобелим в этом вопросе. Маннергейму удалось сформировать ядро людей, понимающих всю пагубность для Финляндии войны с Союзом. Но они не составляли большинства и не контролировали ключевые должности. И посол был из числа этих гордых ястребов, а потому раздраженно вскинув подбородок кивнул. После чего удалился.

— Мне жаль простых финнов, — тихо произнес Фрунзе, стоящему рядом Маннергейму.

— Может быть как-то удастся решить этот вопрос иначе?

— Как? Вы же видите — они невменяемы. Сохранение этого режима — прямая угроза для нашей национальной безопасности. Если бы они находились где-нибудь в Африке или в Индии — да пожалуйста. Но государственная граница Финляндии проходит слишком близко к Санкт-Петербургу, да и возможностей для перекрытия акватории Финского залива у нее достаточно. Так что…

— Я буду вынужден честно выполнять свой долг.

— Я буду крайне разочарован если вы этого делать не будете. В конце концов война эта вряд ли продлится долго. А потои мне понадобятся хорошие генералы, которые держатся стойко и не болтаются как флюгер на измене. Вы, конечно, не Келлер…

В этот момент Маннергейм дернул щекой, словно от оплеухи. Роль, которую сыграл Густав Карлович в «умиротворении» генерала, не желавшего принимать Временное правительство и юридически ничтожное[1] отречение Николая II сложно переоценить.

— Вы, конечно, не Келлер, — повторил после затянувшейся паузы Фрунзе, — но до донных отложений, как тот же Брусилов или Бонч-Бруевич не опускались. Поэтому я надеюсь, что вы будете верны своему долгу.

Маннергейм кивнул и удалился.

Правила игры были очерчены. И его, в общем-то честного и последовательного монархиста, только что ткнули в собственное говно. В жизни он изменял только жене. Много. И присяге. Один раз. И если первое дело просто постыдно, то второе…

Впрочем, среди старой белогвардейской элиты, что теперь ходила под красным знаменем, людей, которые не изменяли своей присяге как минимум один раз, не найти. Понятно, что обстоятельства. Понятно, что Николай 2 был уже в печенках у многих. Но Фрунзе очень внимательно относился к словам и тем более клятвам. И того же желал увидеть у окружающих.

Нет, он не преследовал тех, кто в марте 1917 года присягнул Временному правительству. Там были разные резоны. И далеко не все из них дурные. Но это не отменяло того факта, что в глазах Фрунзе эти люди являлись клятвопреступниками… изменниками…

В том числе и потому, что в какой-то мере таковым он чувствовал и себя… глубоко в душе. Ведь в 1991 году он не вышел с оружием в руках во исполнения своей присяги. Да, там никто не вышел. Но разве это что-то меняло? Ведь совесть — штука не коллективная, а глубоко индивидуальная. И ей плевать, кто там и что сделал, а что не сделал. Она спрашивает всегда только с тебя лично.

Фрунзе нашел себе классные костыли оправдания. И жил спокойно. Там. Но попав туда, это чувство вины, эта боль обострились. Со всеми, как говорится, вытекающими последствиями…

Маньчжурские события развивались предсказуемо.