— Слышь, ты, маньячина, — повернулся Сашок. — Когда надо будет — порежу. Ты о Пеговой лучше мечтай.

— Да понял я, — откинулся Бак на спинку сиденья. — А о Пеговой не могу, возбуждаюсь сильно.

— Главное — салон не изгадь, — пробурчал Сашок..

Пузырь завел микроавтобус.

— Куда едем? — вопросительно посмотрел он на Смагина.

— Номер пробьем и узнаем, — отозвался Саня, доставая из кармана телефон. — Только печку включи посильнее — совсем я замерз по сугробам лазить.

Максим Дронов

Максим закрыл дверь кухни и со вздохом опустился на табуретку. Перед ним на столе лежали горкой песочные пирожные, их он очень любил. Только сейчас пирожных не хотелось. Совершенно.

Мама Андрея, тетя Оля, стояла у окна и курила короткими нервными затяжками. За три дня она превратилась из цветущей молодой женщины в старуху.

— Так постоянно, — произнесла она, не поворачиваясь. — Крутит эту песню по кругу. Сидит за своим компьютером, не отрываясь. Не ест, не спит, даже, по-моему… Боже… Эта музыка сводит меня с ума…

Максим вытащил сигареты.

В квартире звучала тоскливая мелодия, что-то вроде «Энигмы», наполненная неземной болью и отчаянием. Вокалистка надрывно вытягивала на английском нечто душераздирающее, а унылый хорал усугублял общее впечатление безнадежности. Песня, объективно говоря, была ничего. Только, конечно, если слушать ее потише, не с утра до вечера и в безоблачно-жизнерадостном настроении.

— Can you heal me… Can you heal me…

— Можешь ли ты меня исцелить, — пробормотал Максим, закуривая, но тетя Оля услышала.

— Мне все равно, что это означает, — произнесла она. — Я просто хочу тишины. Хотя бы на время. Я понимаю, у Андрея горе, но нельзя же так мучить всех окружающих… Подумаешь, девушка его бросила… В конце- концов, знаком он был с этой Наташей всего пару месяцев…

Почти полгода, поправил ее Максим мысленно. Не все вы, тетя Оля, однако, знаете…

— Ладно, — сказал он, поднимаясь, — пойду, поговорю. Может, хоть насчет песни договорюсь. И чтобы поел… Загнется ведь у своего компьютера…

— Иди, — так же, не оборачиваясь, произнесла тетя Оля.

А ему внезапно захотелось сбежать из их проклятого богом дома, забыть навсегда, вычеркнуть из жизни. Словно и не было у него никогда друга Андрея. Отличная мысль! Прекрасная, да. Только идет она в разрез с давним и светлым понятием — мужская дружба.

В коридоре тоска от звучащей мелодии навалилась с новой силой. Максим отчетливо слышал каждый барабанный перестук, а тарелки словно повизгивали уже где-то внутри тела пронзительно и тоскливо.

— Runaway… Runaway… Can you heal me?…

С запоздалым страхом он представил, как песня грохочет у Андрея, и мысленно содрогнулся.

В комнате друга к потолку взмывал Монблан сваленной одежды, а рядом на тумбочке высился музыкальный центр, из которого, собственно, и растекалось по квартире убойное творение неизвестных певцов. Стены были оклеены пестрыми плакатами новых игр и фильмов, какими-то странными графиками и диаграммами, а прямо перед диваном висел портрет Билла Гейтса, наклеенный на доску для дартса и утыканный дротиками. Как говорил Андрей, товарищ Билл получает дротиком в лоб при каждом зависании компьютера. Судя по щербатости портрета, Андрюхин «Пентиум — 4» работал из рук вон плохо.

Сам хозяин берлоги, взъерошенный, небритый, одетый в короткую майку с надписью «Windows must die!» и в не менее короткие шорты, сидел в кресле за компьютером и, сутулясь, что-то быстро, сосредоточенно набирал на клавиатуре.