|
Вы прощаетесь с ней, как две вдовы одного мужчины, и ты направляешься в бассейн, чтобы успокоить не столько мысли, сколько чувства. Вспоминаешь ваш давний разговор с Норманом о том, что такое личность. Норман считал, что личность – это последовательный ряд всех возможных вариантов поведения человека в течение его жизни, из которого тот выбирает одну-единственную линию поведения, – она-то и составит основу его личности, той, какою он сам себя считает. Но другие могут воспринимать его совсем иначе, поэтому ты и встречаешь все время разных Галиндесов: жестокий палач времен Республики, интриган в восприятии Аялы; благородный и мудрый баскский патриот в восприятии Эмилио Гонсалеса; суперагент в книге Унануэ; услужливый рыцарь – таким его описала Люси Сильфа. Возможно, в действительности в Хесусе было что-то от каждого из этих образов – или ничего. Возможно, в тайниках его души до самого конца жил ребенок, ждавший сострадания из-за того, что не знал матери, а его далекая родина – под властью других. Каким он был перед лицом смерти? Ты хотела бы оказаться с ним рядом в эти ужасные минуты и, как Вероника, приложить к его лицу чистое полотно, чтобы навеки запечатлеть на нем лик того, кто скоро умрет. Правдив ли был бы этот образ? Разве христианская культура не приучила нас бережно относиться к облику человека пред лицом смерти, к его последним словам? Что мог бы сказать в последнюю минуту человек, не знакомый с этой культурой? Наверное, из груди его вырвался бы вопль ужаса, неподдельный вопль биологического ужаса существа, обреченного умереть и сознающего свою обреченность. На глаза твои наворачиваются слезы, которые тут же смывает вода; и ты ныряешь, чтобы оставить там, под водой, свою тоску, смыть ее как липкую накипь на душе. А когда ты снова появляешься на поверхности, тебя уже ждет вышколенный официант, точно определивший, в каком именно месте появится над водой твоя голова.
– Мисс Колберт, вы – мисс Мюриэл Колберт? – Да. – Вас ждет один господин. Он говорит, что у вас назначена с ним встреча. – Он в холле? – Нет. Он тут, у стойки бара. Это вон тот господин в синем пиджаке. Сквозь мокрые ресницы ты плохо различаешь этого господина; потом, надев купальный халат, ждешь, пока официант что-то говорит этому господину, которого ты видишь впервые. Незнакомец направляется к тебе; на вид ему лет пятьдесят, во всяком случае, он так выглядит. Он чувствует себя неловко, не зная, как представиться; наклонившись, целует тебе руку, что около бассейна выглядит несколько странно. Чтобы скрыть свою растерянность, ты предлагаешь ему сесть в тени и что-нибудь выпить. Рябой незнакомец заказывает ром и сразу начинает чувствовать себя раскованно. – Я видел вас по телевизору, сеньорита, – начинает он, – и думаю, что могу быть вам полезен. Может, не так, как другие, но хоть чем-то. – Тут он замолкает, запинается, явно припоминая заранее подготовленное вступление. И, наконец, решается: – Я был там. Я хочу сказать, что был там, когда привезли больного человека – того, кого вы разыскиваете, этого испанца, Хесуса Галиндеса, дона Хесуса де Галиндес. А я там проходил военную службу: мне тогда было двадцать лет. У тебя такое чувство, словно перед тобой распахнулась дверь в тайные камеры египетской пирамиды. Как его зовут? Хосе Ривера Макулето. – Я вчера оставил вам записку у портье. – «Вы были там?» Что вы хотите сказать этим «там»? – Это долгая история, но, может быть, вам надо ее послушать, чтобы потом кто-нибудь рассказал вам все подробности. – Этого «кто-нибудь» зовут Данте Лафорха? – Нет, такого господина я не имею чести знать. Давайте по порядку, ладно? У меня не очень хорошо язык подвешен, и меня легко сбить с толку, если все время задавать вопросы. |
