|
Я был опорой наиболее радикальных гаитянских групп, помогал агентам Кастро проникнуть в контрреволюционные группы, да чем я только не занимался! В этом городе, который, по сути, не что иное, как американский ядерный авианосец, когда-то должны были показывать пьесу кубинской писательницы, живущей в Нью-Йорке. В Нью-Йорке, а это что-нибудь да значит! Ее звали Долорес Прида, и она придерживалась самых левых взглядов, хотя не была сторонницей Кастро. Пьесу включили в программу фестиваля кубинского театра, который проходил здесь, в Майами. Но реакция устроила такое, что пришлось отменить представление! Из-за этого понаехавшего сброда Майами стал совсем другим, это уже не тот город, который так любили Сэндберг и Капоте и где жили перебравшиеся сюда с севера богатые пенсионеры и бизнесмены-евреи либерального толка. В семидесятые годы все изменилось. Раньше здесь были очень сильны позиции «новых левых», под влиянием их идей были и школы, и институты. А потом понаехал весь этот сброд, бежавший от Кастро, все эти вшивые «контрас», и от прежнего Майами ничего не осталось. Недавно я разговаривал с одним доктором, не помню, каких наук, но не медицинских. Так вот, он мне сказал, что в Майами – лучшие во всей стране школы. А когда я его спросил, почему, он мне ответил: «Потому что тут нет левых». Ну разве это не прискорбное заявление? Во что превратился бы мир, если бы в нем не осталось левых? Разве может в городе не быть левых? Если бы восстал из гроба дон Хосе Марти, который столько сил приложил для того, чтобы кубинцы, бежавшие сюда от испанского империализма, обрели свое самосознание… Я рассказываю вам все это для того, чтобы вы поняли – я не сдался, хотя для человека, который, как я, всю жизнь был красным, ничего нет хуже подобного окружения. Ну, что поделаешь! Надо иметь мужество. Мы ведь не ищем легких путей. Не правда ли, Мюриэл?
– Кто такой полковник Аресес? Что он делает в Санто-Доминго? Он не производит впечатление человека, занимающегося подпольной деятельностью. Скорее он похож на бизнесмена. – Он выполняет мои указания. Мюриэл оценивающе поглядела на старика. Тот снова надел темные очки и вскинул подбородок, чтобы придать большую выразительность только что произнесенным словам. – Я имею моральное влияние на него и, узнав о вас, тут же взялся за дело. Несколько недель назад вы получили письмо от своего научного руководителя Нормана Рэдклиффа, в котором он просил вас изменить тему работы. Разве не так? – Так. Но непонятно, как вы узнали об этом. – Вам еще многому предстоит удивляться. Это письмо было продиктовано Норману Конторой. Они крепко прижали его к стенке, пригрозив лишить средств к существованию, а этот тип только что женился, да еще имел глупость – в его-то возрасте! – завести потомство. Они его так прижали, что он согласился и выполнил все, что от него требовали. Ей нестерпимо хочется выйти из машины, оказаться вне этого замкнутого пространства, на свежем воздухе, и там оценить слова старика, в секунду перевернувшие все в ее душе. – Я полностью присоединяюсь к его просьбе переменить тему вашей работы, но по совершенно иным причинам. Они хотят защитить тех, кто убил Галиндеса, особенно самую верхушку – как доминиканскую, так и американскую. А я хочу, хоть он того и не заслуживает, защитить Галиндеса и национальную гордость басков, потому что сегодня баскский национализм превратился в одну из тех сил, что способны изменить этот запуганный и зажравшийся мир. Не надо торопиться. Сядьте спокойно. Сейчас я вам очень коротко изложу все факты, а потом мы пройдемся, выпьем соку. Мне почему-то кажется, что после того, что вы услышите, вам не помешает выпить. Старик прочищает горло, ерзает, усаживаясь поудобнее и всем своим видом давая понять, что рассказ его будет длинным. Женщина сдается и откидывается на сиденье. |
