— Магометане… — прошептала она. — Повсюду магометане… — Не помню, что я ответил. — Поеду домой к моему морячку — не могу оставить без обеда.

— Как Мод?

Старуха улыбнулась. Пожалуй, вопрос прозвучал глупо.

— Сейчас ей, по крайней мере, не больно.

Я проводил ее до лифта, но она не отпускала меня. Уже перед закрывающейся дверью она сказала: «Передавайте привет домашним».

Если бы я не встретил мать Мод в дверях, то решил бы, что ошибся комнатой. Ее невозможно было узнать. С момента нашей последней встречи прошло полгода, и она очень сильно сдала. Войдя, я увидел большие, неспящие, угольно-черные глаза. Серо-бледное лицо, кожа в мелких морщинах, безволосый череп, прикрытый шелковым шарфом, который, наверняка, принесла ее мать и который соскальзывал, как только голова бессильно опускалась на подушку.

— Ты это хотел увидеть? — спросила она, прежде чем я успел раскрыть рот.

Что я мог ответить? «Я вижу то, что хочу видеть».

— Прекрати, раз и навсегда, — сказала она. — Не надо меня целовать.

Разумеется, я не слушал. Стоило мне склониться над ней, как она вцепилась тощими, словно когти, руками — совсем как мать, — как будто хотела рывком выбраться из этого унижения, впившись в того, кто еще полон жизни. Это было что-то вроде рефлекса, и Мод отпустила меня, как только осознала, что делает.

— Тебе больно?

Она покачала головой, словно скользящей внутри шарфа.

— Сейчас нет.

— Я видел твою мать.

— Она ушла?

— Отправилась домой кормить своего морячка.

— Как долго ты здесь будешь?

— Сколько хочешь… — ответил я. — Пока она не вернется.

— Хорошо, — сказала Мод.

На столе стояла пара букетов с записками отправителей. Возможно, мне следовало прочесть их имена.

— Красивые цветы, — сказал я. — Красивый вид.

— Я бесконечно наслаждаюсь, — ответила Мод.

— Что тебе дают? — спросил я. — От боли?

— Морфин. Когда захочу. Полностью уносит.

Она прикрыла глаза. Я подумал, что она спит, но Мод бодрствовала, зная о каждом моем движении. Я повернулся к окну, она тут же открыла глаза:

— Ты уходишь?

— Нет, я только что пришел.

— Да… — произнесла она. И тогда случилось нечто странное. Она вытянула губы — сухие, потрескавшиеся — и стала кричать или звать, в каком-то отчаянии. Сейчас, когда я пишу, вспоминая тот крик, у меня внутри все холодеет. Он был похож на вой льда и лисиц той страшно холодной ночью много лет назад, у фьорда, очень похожего на тот, что теперь простирался за окном. Мод по-прежнему чего-то хотела, в ней все еще было много жизни. Вот и все.

Вошла медсестра и встала в изножье кровати, склонив голову и наблюдая. Я сидел на краю кровати, Мод вцепилась в мою руку тем, что осталось от ее длинных ногтей. Пока она кричала, тело изгибалось дугой, но теперь снова расслабленно опустилось. Она плакала без слез. Медсестра пыталась понять, не пора ли Мод принимать лекарство. Она спросила: «Вы чего-нибудь хотите?» Ответа не последовало. Мод смотрела на меня, и я видел ее словно в дымке — сквозь навернувшиеся слезы. Я сглатывал и сглатывал, чтобы прогнать ком в горле, и ничего не говорил, так как знал, что голос не выдержит — и я тоже.

В одной руке Мод был катетер, и медсестра стала вводить какую-то жидкость.