— Мне совершенно наплевать на оружие, — сказал я. — И на вас. Я и сам себя неплохо мучаю.

Некоторое время Посланник размышлял над моим ответом. Непоколебимый. Я стал волноваться. Я знал, что он вполне постижим и сносен, пока говорит, но стоит ему умолкнуть, как он становится опасен. Его молчание вызывало, провоцировало людей на многое. С помощью этой старой, испытанной техники он заставлял людей открываться добровольно, даже доверительно. Затем, выбрав из полученного все, что ему требовалось, он помещал оставшееся обратно, на прежнее место — но не совсем. После его операций никто не становился прежним, всех постигала то или иное расстройство.

— Но все же, — произнес он, наконец, — учитывая, как вы умеете обращаться с вещами и явлениями… Вы можете зайти далеко.

— Далеко? Я вообще ничего не собирался со всем этим делать.

— Поживем — увидим.

— В таком случае, я буду идти до конца.

— А конец ваш не близок. Вид у вас здоровый.

— Это все мой сад.

— Сады тоже требуют здравого ума.

— Я думал, вы предпочитаете разумность.

— Здравого ума и разумности, — все так же непоколебимо спокойно произнес он. — Можно бесконечно пропалывать клумбы, но сорняки все равно остаются. Здесь требуется смирение. Семя может выжидать столетия… а потом кто-то поднимает камень… и вот уже честь под угрозой. Я понимаю, что вы принимаете это как оскорбление, но нас объединяют не только розы…

— А что еще?

— Честь, — сказал он. — Горизонталь чести. Вертикаль — это не по моей части. Честь — это пуля, которую все приберегают напоследок. Значение которой, как это ни странно, становится только больше при утрате… Не знаю, может быть, с приходом новых все изменится. Может быть, и клятвы станут другие. Какие — не знаю. Теперь только гангстеры и мусульмане серьезно относятся к чести. Я спасал честь тех, к кому не приближусь и на пушечный выстрел, и мне доводилось губить вполне приличных людей… А ведь когда-то я был обычным инженером.

— Инженером, — повторил я. — Таким было мое первое впечатление.

Трудяга улыбнулся.

— Стене Форман говорил то же самое. Кстати, к нашему приходу он был уже мертв.

— Повезло ему, — ответил я. — А ключ?

— Лежал на месте. — Он потер тремя пальцами о большой. Этими самыми пальцами он вынимал ключ из погибшего тела — наверняка, ему, охваченному страстью, даже не хватило терпения надеть перчатки.

— А сожженное письмо?

— Нашлось. И попало в надежные руки. — Он наклонился вперед и сделал жест у нагрудного кармана пиджака. — Хотите прочитать? Я снял копию, на всякий случай…

— Нет, спасибо, — без колебаний ответил я.

— Это «hot stuff», — сказал он. Его произношение было характерно для поколения, изучавшего немецкий. — Вам следовало бы прочитать.

— Нет, благодарю, — повторил я. — Ни за что в жизни.

— Срок давности, по большей части, истек.

— Этого недостаточно.

— Другого шанса не будет.

Я покачал головой. Мне действительно не хотелось знать.

— Как уже сказано, я убрал за собой, все дела у меня дома. И ваше тоже. — Мы смотрели друг другу в глаза. Он понимал, что я понимаю. — И у меня накопилась целая гора веток и листвы, которые я собираюсь сжечь этой осенью… Вы знаете, что за компостом нужно следить…

— Знаю.