– Честное слово, нету их у меня!

– Бери!

– Побойся бога, Сульписия!

Он вернулся в комнатку, тихо бранясь, порылся в сундуке и вынул толстую пачку бумаг.

– Знаешь ты, что это, Гарабомбо?

– Нет, дон Хуан.

– Земельные права нашей общины.

Гарабомбо встал.

– Права тысяча семьсот одиннадцатого года, дон Хуан? – Он дрожал. – Права, пожалованные королем?

– Потрогай!

Гарабомбо несмело тронул бумаги и отдернул руку, словно обжегшись. Значит, права и в самом деле есть! Самые старые старики упорно твердили, что где-то хранятся права на землю, дарованные в 1711 году янауанкской общине Королевским судом в Тарме. Дон Кармен Хирон, самый старый во всей провинции, говорил, что вместе с другими вез эти бумаги в неприступные пещеры, где в 1880 году они и пережили пламень войны с Чили, но потом куда-то делись. Гарабомбо глядел на них лихорадочным взглядом. Значит, они есть! Лежат на столе, бросили якорь, словно сказочный корабль, избитый бурями плаванья, длившегося двести пятьдесят лет.

Старик поднял толстую пачку. У него тоже дрожали руки.

– Десятки, сотни умирали ради того, чтобы их спасти.

– Как вы их раздобыли?

– Их нашел отец Часан. Каменщики меняли крышу ризницы и обнаружили гору старых бумаг. Священник стал ими топить и вот как-то раз почувствовал в руке тяжелую, сшитую книгу. Это и были наши права!

Старик прерывисто дышал, держась за сердце.

– Они доказывают, что поместья заняли нашу землю. Все помещичьи владения – незаконные. Вот оно, доказательство! Читай-ка, сынок, читай.

Было десять часов. Лошадь заржала за окном, напоминая о цветущих лугах. Гарабомбо одолевал слова, останавливаясь на непонятных оборотах, но дивясь и ликуя, ибо он узнавал межи, речки, броды, горы, равнины, перечисленные нотариусами, важными, как вице-короли; и за этим занятием почти не заметил, что в полдень дон Хуан принес миску супа, тыкву каши, тыкву бобов и кувшин чичи. Он едва прикоснулся к еде. Он продолжал странствие, переходил ручьи, поднимался на скалы, спускался в ущелья, одолевал перевалы, перелетал через бездны. Пот лил по его лицу. Земля принадлежит общине! Сумерки застигли его все на том же месте; он читал и читал, и глаза его горели безумием.

– Кончил?

Ловатон опустился на стул.

– Ты храбрый человек, Гарабомбо. Ты начал борьбу в Чинче. Я знаю, что ты говорил людям, когда учил их военному делу; но ты идешь неверным путем. Почему ты считаешь, что надо отнять землю?

– Я не знал, дон Хуан, что мы и есть хозяева.

– Хозяин не отнимает.

– Не знал я, дон Хуан.

– Теперь знаешь! Ты убедил жителей Чинче, что землю надо отнять. Нет, не отнять ее надо, а вернуть.

– Закон тоже говорит, что землю надо отнять и отдать индейцам.

– Ты это вбил в голову жителям Чинче. Из-за тебя они затеяли тяжбу. Но ты ошибся – в Перу индейцы дел не выигрывают. Землю надо не отнять, а вернуть!

– Помещики давно ею владеют. Они не отдадут ее, дон Хуан.

– А мы страдаем давно. Мы тоже не уступим.

– Почему же вы ничего не делаете, дон Хуан?

На лице старика обозначились прорытые временем ущелья. Он понизил голос.

– За мною следят день и ночь, Гарабомбо! Власти прознали, что бумаги у нас. Они понимают, что, предъяви мы права, ихнему господству конец. Знают это и помещики. Они набрали людей. Следят за моим домом. Я не могу ходить, куда хочу. У выхода из Янауанки стоят люди. Они меня не выпустят! Гляди!

Он приоткрыл дверь аптеки. В свете луны лоснились лавки и дома на площади.