Граф представил им своего племянника, который своей серьезностью произвел на них весьма выгодное впечатление; один Альред вздыхал, заметив в его прекрасном лице сильное сходство со Свейном.

Завязался разговор о плохом здоровье короля, о совершившемся мятеже и о необходимости подыскать подходящего наследника, который был бы способен взяться за бразды правления твердой рукой. Гарольд ничем не высказал своих заветных надежд и держал себя так, будто он никогда и не помышлял о престоле.

Прошло уже немало времени, и благородные таны начали хмуриться: им не нравилось, что наследник заставляет их так долго ждать в приемной. Наконец появился слуга и на немецком языке, который хотя и понятен саксонцу, но звучит чрезвычайно странно в его ушах, пригласил следовать за ним.

Этелинг, мальчик лет четырнадцати, казавшийся еще моложе, находился в большой комнате, убранной во вкусе Кнута, и занимался набивкой птичьего чучела, которое должно было служить приманкой молодому соколу, сидевшему возле своего господина. Это занятие составляло такую существенную часть саксонского воспитания, что таны благосклонно улыбнулись. В другом конце комнаты сидел какой-то нормандский духовник за столом с книгами и рукописями. Это был наставник, избранный Эдуардом, чтобы учить его французскому языку. На полу валялось множество игрушек, которыми забавлялись братья и сестры Эдгара; маленькая принцесса Маргерита сидела поодаль за вышиванием.

Когда Альред почтительно хотел приблизиться к Этелингу, чтобы благословить его, мальчик воскликнул на каком-то непонятном языке – смеси немецкого с французским:

– Эй ты, не подходи близко! Ты ведь пугаешь моего сокола... Ну смотри, что ты делаешь: раздавил мои прекрасные игрушки, которые присланы мне нормандским герцогом через доброго тана Вильгельма... Да ты видно ослеп!

– Сын мой, – ответил ласково Альред. – Эти игрушки могут иметь цену только для детей, а королевские сыновья раньше других выходят из детства... Оставь свои игрушки и сокола и поздоровайся с этими благородными танами, если тебе не противно говорить с ними по-английски.

– Я не хочу говорить на языке черни! Не хочу говорить по-английски! Я даже знаю его настолько, чтобы выругать няню или сеорла. Король Эдуард велел мне учиться по-французски, и мой учитель Годфруа говорит, что герцог Вильгельм сделает меня рыцарем, как только я буду хорошо говорить на его языке... Сегодня я не желаю больше учиться.

Эдуард сердито отвернулся, в то время как таны обменялись негодующими оскорбленными взглядами. Гарольд сделал над собой усилие, чтобы произнести с веселой улыбкой:

– Эдгар Этелинг, ты уже не так молод, чтобы не понять обязанности великих мира сего – жить для других. Неужели ты не гордишься при мысли, что можешь посвятить всю свою жизнь нашей прекрасной стране, благородные представители которой пришли к тебе, и говорить на языке Альфреда Великого.

– Альфреда Великого?! – повторил мальчик, надувшись. – Как мне надоедают этим Альфредом Великим! Меня мучают им каждый день! Если я Этелинг, то люди должны жить для меня, а вовсе не я для них... И если вы еще будете бранить меня, то я убегу в Руан к герцогу Вильгельму, который, как говорит Годфруа, никогда не станет читать мне наставлений!

С этими словами принц швырнул свое чучело в угол и бросился вырывать игрушки из рук своих сестер.

Серьезная Маргерита встала, подошла к брату и сказала ему на чистом английском языке:

– Стыдись, Эдгар! Если ты не будешь вести себя лучше, то я назову тебя бастардом.

Когда это слово, обиднее которого нет в саксонском языке и которое считается даже сеорлами самым ужасным ругательством, слетело с уст Маргериты, таны поспешили подойти к мальчику, ожидая, что он выйдет из себя.

– Называй меня, дура, как хочешь, – ответил равнодушно Эдгар, – я не саксонец, чтобы обращать внимание на подобные выражения.