«И какого же ответа мог я ждать от пророчиц? – думал он про себя. – Любовь и честолюбие для меня только пустые звуки. Мне суждено любить в жизни только Гарольда, жить только для него. Между нами таинственная, неразрывная связь; весь вопрос только в том, куда выбросить нас житейская волна?»

– Иди своей дорогой, сойти с нее нельзя, ты, быть может, одумаешься, – ответила ему Хильда угрюмо.

– Видит Водан, – продолжал Гарольд, – что я обременил свою совесть грехом только во имя родины, а не для собственного спасения! Я буду считать себя справедливым, когда Англия не отвергнет моих услуг. Отрекаюсь от своего эгоизма, от своих честолюбивых стремлений... Трон уже не имеет для меня значения, я только для Эдит...

– Ты не имеешь права забывать свой долг и роль, к которой ты предназначен судьбою! – воскликнула Эдит, подходя к жениху. В глазах ее блеснули две крупные слезы.

– О, Хильда, – сказал он, – вот единственная пророчица, прозорливость которой я готов, признать! Пусть она будет моим оракулом; я буду ее слушаться.

На следующее утро Гарольд вернулся в сопровождении Хакона и множества слуг в столицу. Доехав до одного предместья, граф повернул налево, к дому одного из своих вассалов, бывшего сеорла. Оставив у него лошадей, он сел с Хаконом в лодку, которая перевезла их к старинному, укрепленному дворцу, служившему во время римского владычества главной защитой города. Это здание представляло смесь стилей: римского, саксонского и датского; оно было восстановлено Кнутом Великим, жившим в нем, и из верхнего его окна был выброшен в реку Эдрик Стреона, предок Годвина.

– Куда это мы едем? – спросил Хакон.

– К молодому Этелингу, законному наследнику саксонского престола, – ответил спокойно Гарольд. – Он живет в этом дворце.

– В Нормандии говорят, что этот мальчик слабоумен, дядя.

– Вздор! Да ты сейчас будешь сам в состоянии судить о нем.

После непродолжительной паузы Хакон заговорил опять:

– Мне кажется, что я угадал твои намерения, дядя; не поступаешь ли ты необдуманно?

– Я следую совету Эдит, – ответил Гарольд с волнением, – хотя я и могу потерять из-за этого надежду умолить святых отцов разрешить мне брак с моей возлюбленной.

– Так ты готов пожертвовать даже своей невестой во имя своей родины?

– Да, кажется, готов с тех пор, как согрешил, – произнес граф смиренно.

Лодка остановилась у берега, и дядя с племянником поспешили выйти из нее. Пройдя римскую арку, они очутились во дворе, загроможденном саксонскими постройками, уж пришедшими в ветхость, так как Эдуард не обращал на них внимания. Они поднялись по лестнице, приделанной снаружи, и вошли через низенькую, узкую дверь в коридор, где стояли двое телохранителей с датскими секирами и пятеро немецких слуг, привезенных покойным Этелингом из Австрии. Один из слуг ввел прибывших в неказистую приемную, в которой Гарольд, к величайшему своему удивлению, увидел Альреда и трех танов.

Альред со слабой улыбкой приблизился к Гарольду.

– Надеюсь, я не ошибаюсь, предполагая, что ты явился с тем же намерением, с каким прибыли сюда и мы с этими благородными танами, – произнес он.

– Какое же у вас намерение? – спросил Гарольд.

– Мы желаем убедиться, достоин ли молодой принц быть наследником Эдуарда Исповедника.

– Так ты угадал, я приехал с той же целью. Буду смотреть твоими глазами, слушать твоими ушами, судить твоим суждением, – сказал Гарольд во всеуслышание.

Таны, принадлежащие к партии, враждебной Годвину, обменялись беспокойными взглядами, увидев Гарольда, но теперь лица их заметно прояснились.