Долго и неподвижно стоял он на коленях, и когда он поднялся, Эдит тихо прокралась к небольшой двери и, выбежав из храма, поспешила домой.

Два раза уж присутствовала она, невидимая, при молитве его. Она видела его молящимся в часы счастья и величия, в сияющем венце, и видела теперь, в час скорби и страданий. Тогда она гордилась его счастьем и славой, а теперь она с радостью взвалила бы на себя всю тяжесть его скорби.

Храм вскоре опустел, люди медленно возвращались в жилища. Один только из них свернул неожиданно в сторону, к дому Эдит. Раздался легкий стук в дубовые ворота, и вслед за этим – лай сторожевой собаки; Эдит невольно вздрогнула. К дверям ее комнаты приближались шаги, в комнату вошла женщина, приглашая Эдит пойти за нею вниз для того, чтобы проститься с ее родственником, английским королем.

Гарольд ждал ее, стоя в комнате; одна только свеча горела на столе. Женщина по знаку короля удалилась из комнаты, и молодые люди, так горячо и нежно любившие друг друга, остались одни, бледные, будто статуи, посреди полумрака.

– Эдит, – заговорил с усилием король, – я пришел не за тем, чтоб смутить твой покой и напомнить тебе о невозвратном прошлом! Давно я по обычаю предков наколол на груди твое милое имя, но теперь рядом с ним стоит уже другое! Все кончилось и минуло, но я не захотел вступить в кровавый бой, решающий вопрос жизни и смерти, не повидавшись с тобой, светлый ангел-хранитель моих прошедших дней! Я не стану просить у тебя прощения за несчастье, которым я затмил твою бедную молодость, за страдания, которым я отплатил тебе за твою бескорыстную и святую любовь! Одна ты в целом мире знаешь душу Гарольда и способна понять, что вся его вина заключалась в рабском повиновении долгу.

Его голос прервался от сильного волнения, и король англосаксов преклонил свою гордую, венценосную голову к ногам молодой девушки.

– Ты совершенно прав! – ответила она. – Слова – пустые звуки, и я не обвиняю тебя за испытания, которые сгубили мою молодость и разбили мою душу! В этой душе осталось еще настолько силы, чтобы благословить тебя за счастье и за горе, за светлые минуты и за жгучие слезы нашей долгой взаимной, беспредельной любви! Я обязана этой силой только тебе, Гарольд! Если благословения моей несокрушимой, неизменной любви способно повлиять на успех твой в борьбе, прими его, Гарольд!

Девушка положила свою бледную руку на царственную голову, которая касалась краев ее одежды, и синие глаза Эдит смотрели с любовью на его блестящие светло-русые кудри; лицо ее дышало неземной красотой.

Гарольд вздохнул свободнее: гнет смертельной тоски, которая душила и мучила его, свалился с его души; в нем воскресла энергия, он почувствовал силу бороться с целым светом! Приподнявшись с колен, он встал и с любовью посмотрел на нее. У них не нашлось слов для того, чтобы выразить чувства в этот час расставания! Они простились молча, без объятий, без слез – на вечную разлуку.

С наступлением рассвета одна дальняя родственница вошла в келью Эдит и рассказала о грозном предзнаменовании, взволновавшем умы всех друзей короля. Не заметив бледности и смятения девушки, она ей сообщила, что Альред и Осгуд, встревоженные этим знамением, решили отправиться за своим повелителем на предстоящую битву. Эдит слушала молча этот страшный рассказ, и одна только мысль выделялась отчетливо из густого тумана, в котором потонули ее разум и чувства. Эта мысль возникла из решения Альреда участвовать в битве. Родственница заметила, что девушка страшно побледнела, и пришла в полдень осведомиться о ее здоровье, келья была пуста, Эдит ушла, не сказав никому, куда она идет и когда возвратится!

– Прошедшей ночью, – сказал он, вручая королю какое-то письмо, – когда ты вышел из дворца, прибыло множество ратников из Герфорда и Эссекса; самыми лучшими из них оказались вассалы Хильды. Они-то и принесли это знамя, на которое пророчица употребила все драгоценности, которые когда-то принадлежали Одину и перешли к ней по наследству от датских королей.