– Нет, я действительно видел.

Король продолжал расспрашивать воина, улыбка его исчезала по мере того, что он узнавал о подробностях военных приготовлений нормандца. Отпустив его, он обратился к братьям:

– Как вы думаете, не лучше ли нам убедиться во всех этих чудесах собственными глазами? – спросил он. – Ночь темна, наши лошади не подкованы, нас никто не услышит... Ну, что скажете на это?

– Ты недурно придумал! – ответил Леофвайн. – Мне, действительно, очень хочется взглянуть на медведя в его берлоге... пока он еще не отведал мой меч.

– А меня просто бьет лихорадка, – сказал Гурт, – и я не прочь освежиться в ночном воздухе. Едем, мне известны все тропинки в этой местности, потому что я тут часто охотился. Надо только подождать немного, пока все не успокоиться вокруг нас.

Было уже около полуночи, и везде царствовало гробовое молчание, когда Гарольд с братьями и племянником выехал из лагеря.

говорит певец нормандских подвигов.

Гурт повел своих спутников в лес; они старались держаться направления, откуда виднелся отблеск огней, светившихся в нормандском лагере. Войско Вильгельма отстояло от саксонского на расстоянии двух миль. Ряды его были сдвинуты так тесно, что разведчикам можно было составить верное понятие о численности неприятеля, с которым они на другой же день должны были вступить в бой. Саксонцы остановились в лесу на небольшом возвышении, перед широким рвом, через который неприятелю не скоро удалось бы пробраться, если бы он заметил разведчиков, так что им не угрожала никакая опасность.

Правильными рядами тянулись шалаши для простых воинов: дальше виднелись палатки рыцарей и красивые шатры графов и прелатов, над которыми развевались знамена: бургундское, фландрское, бретонское, анжуйское и даже французское, присвоенное своевольно. Посреди этих шатров возвышалась роскошная палатка герцога Вильгельма, над которой красовался на знамени золотой дракон. До разведчиков доносились звуки шагов часовых, ржание коней и стук кузнецов, ковавших оружие. Видно было, как разносили готовое оружие по палаткам и шалашам. Ни смеха пирующих, ни песен не было слышно, хотя, очевидно, никто не спал: все были заняты приготовлением к завтрашнему дню.

Но вот раздался серебристый звон, доносившийся из двух шатров, расположенных сбоку палатки герцога. По этому знаку в лагере все зашевелилось; стук молотов затих, и из всех палаток и шалашей потянулись воины. Засверкали тысячи факелов, и показалась процессия рыцарей и монахов. При их приближении воины опустились на колени и начали исповедоваться в своих грехах.

Вдруг показался Одо, епископ Байесский в белых одеждах. На этот раз надменный епископ, брат герцога Вильгельма, был крайне снисходительным: он обходил поочередно всех воинов, некоторые из них были просто бродягами и разбойниками. Ко всем подходил брат герцога.

Гарольд сильно стиснул руку Гурта, и прежняя ненависть к этому человеку выразилась в его горькой усмешке. Лицо Гурта, напротив, выражало только печаль. В то время, когда ратники вышли из шалашей, саксонцы могли увидеть ощутимое неравенство их сил и сил нормандцев. Гурт тяжело вздохнул и повернул коня от вражеского лагеря.

Едва вожди проехали половину пути, как из неприятельского лагеря раздалось торжественное пение множества голосов: время близилось к полуночи, и, по поверью того века, духи добрые и злые носились над землей. Торжественно неслась эта песня по темному лесу и провожала всадников, пока сторожевые огни с их холмов не осветили их путь. Быстро и безмолвно проскакали они через равнину, миновали сторожевую цепь и стали подниматься по склону холмов, где были расположены их главные силы. Какой резкий контраст представлял лагерь саксов! Толпы ратников сидели около огней, и кубки с вином весело переходили из рук в руки под звуки старых песен, а в группах англодатчан, более оживленных, звучали огненные песни королей морей о тех временах, когда война была отрадой людей, а Валгалла их небом.