— Кори улетел в Штаты, а миссис Боттомли сегодня выходная. Джон заболел, по-моему, очень серьезно. Жалуется на головную боль. Я пыталась связаться с доктором Бернеттом, потом с доктором Ро-уботемом, но ни того, ни другого нет дома. Может, вы кого-нибудь посоветуете?

— Сейчас подумаю, — сказала Элизабет. — Мне, правда, сейчас так некогда…

«А тут еще ты на мою голову», — слышалось в ее тоне.

— Попробуй позвонить доктору Мелушу, — сказала наконец Элизабет. — Он врач старой закалки, но говорят, что хороший. Живет в Гаргрейве. Если что, перезвонишь потом.

Доктор Мелуш тоже оказался на вызове. Джон в своей комнате стонал не умолкая. Гэрриет глубоко вздохнула и набрала три девятки — номер «Скорой» помощи.

— Я в доме одна с тремя детьми. Старший мальчик серьезно заболел. Боюсь, это воспаление мозга. Вы можете мне помочь?

Борясь со слезами, Гэрриет кое-как выговорила адрес.

— Ну-ну, не раскисать! — приказал уверенный голос на том конце провода. — Сейчас будем.

Гэрриет собирала чемодан для Джона и одевала Уильяма, пытаясь одновременно успокоить Шатти и не споткнуться об Севенокса, когда телефон снова зазвонил.

Это оказалась Самми.

— Что у вас там такое?

— Джон заболел. Я вызвала «Скорую».

— Ну и правильно сделала. Сейчас я приеду и заберу Шатти и Уильяма к себе… Конечно, сможем. Ничего, как-нибудь справимся, а ты поезжай с Джоном.

— А что скажет Элизабет?

— Да пусть говорит что хочет. В конце концов, не ей смотреть задетьми. Ну все, я сейчас буду.

Гэрриет металась по дому, собирая вещи. Пижама, зубная паста, старый плюшевый мишка, любимая книжка Джона. Она хотела написать записку миссис Боттомли, но не нашла в доме ни одного карандаша: Кори имел привычку прикарманивать все пишущие предметы, после чего их уже невозможно было найти.

Самми прибыла одновременно со «Скорой».

— Еле выбралась из дому. Все Элизабет, стерва бесчувственная. И все ее гости точно такие же. Поезжай, ни о чем не беспокойся. С бутылочками, пеленками и миссис Боттомли я как-нибудь сама разберусь.

Два санитара с одинаковыми косыми проборами сносили носилки вниз по лестнице, командуя друг другу: «Выше! Ниже! Влево подай!»

Бледный Джон молча покачивался на носилках.

— Бедненький мой! — улыбнулась Самми. — Намучился? Но ничего, в больнице тебя быстро приведут в норму. Завтра я заеду, привезу тебе чего-нибудь вкусненького.

— А можно я буду спать с Джорджи в одной кровати? — спросила Шатти.

— Сколько лет Кори? — спросил врач, дежуривший в приемном покое.

— Тридцать четыре.

Ответом ей был весьма удивленный взгляд.

— Ах, простите, Кори — это его имя по отцу. Дома его зовут Джоном. Восемь лет.

Дежурный врач подчеркнул в карточке имя «Джон» и продолжал спрашивать. В каком возрасте Джон начал сидеть? Ходить? Все ли у него прививки? Гэрриет не могла ответить ни на один вопрос.

Потом их отвели по извилистому длинному коридору в палату с одной кроватью. Все кругом было обтянуто целлофаном, сестры и нянечки ходили в марлевых масках.

— Это обычная предосторожность, пока не выяснен диагноз, — сказала одна из них.

Маленькая палата казалась уютной, очевидно, благодаря оконной занавеске, на которой была изображена целая сельская улица с кошками, собаками и базарной площадью посередине. Церковные часы показывали три. Трубочист чистил трубу, и так сверкавшую чистотой; из окон выглядывали дети.