В следующий раз доктор Уильяме появился около шести. Вид у него был еще более скучающий, чем прежде.

— Пероральное лечение ничего не дает. Будем ставить капельницу.

В дверь заглянула нянечка.

— Там вам звонит какой-то Кит Эрскин, — сказала она Гэрриет. — Телефон в комнате у дежурной сестры.

— Гэрриет, милая, как ты там? — послышался обеспокоенный голос Кита. — Сестра мне рассказала, что у Джона дела идут не блестяще. Но ничего, не волнуйся. Кори я все передал. Он на выездных съемках, но сегодня вечером он уже вылетает, так что жди его завтра к обеду. Ноэль я тоже оставил сообщение. Все эти россказни насчет Парижа оказались полной туфтой. Наша выставочная сука здесь, в Англии. Ее начал беспокоить экстерьер, и теперь она спешно худеет на какой-то оздоровительной ферме неподалеку, так что, боюсь, может свалиться на вас в любой момент.

Но никакие суки не волновали сейчас Гэрриет. Главное, что скоро приедет Кори — ни о чем другом она не могла и думать.

Когда она вернулась, капельница стояла около кровати, и прозрачная жидкость уже перетекала из пластикового мешка в руку Джона. Теперь он почти непрерывно бредил, щеки горели лихорадочным румянцем, пульс участился еще больше. Пришлось даже привязать его руку к кровати, потому что игла без конца выскальзывала и трубка багровела от крови Джона.

Вечером приехали Самми и Шатти.

— Ей, конечно, давно пора спать, но она очень просилась, — сказала Самми.

Она привезла Джону книгу про Тарзана, а Шатти несла воздушный шар, купленный на собственные карманные деньги.

— Уильям в полном порядке, — сообщила Самми. — Мы с Шатти смотрим за ним в четыре глаза — правда, Шатти?

Гэрриет чувствовала себя немного виноватой, но все же была рада, что они не привезли его с собой. Неиссякаемый родник ее любви, кажется, начал пересыхать.

— Элизабет меня доконает, — продолжала Самми. — Теперь она рассказывает всем своим знакомым, как она забрала к себе Шатти и твоего малыша, чтобы помочь Кори в безвыходном положении.

Шатти держалась бодро, но обнимала Гэрриет как-то уж слишком горячо.

— Можно мне посмотреть на Джона? — спросила она.

— Конечно, — сказала Гэрриет. — Только говори шепотом и, если он покажется тебе странным, не волнуйся.

К несчастью, когда Шатти входила в палату, шарик лопнул. Джон проснулся, никого не узнал и понес какую-то околесицу. Ему мерещилось, что за ним гонятся чудовища.

— Я побуду с ним, — сказала Самми. — А вы с Шатти ступайте в столовую и съешьте по мороженому.

В столовой Шатти очаровала весь больничный персонал: она весело прыгала между столами, завязывала разговоры с сестрами и нянечками и вертела головой, так что ее длинные светлые волосы веером разлетались в стороны. Потом она вдруг затихла, прильнула к Гэрриет, и глаза ее наполнились слезами.

— Он не умрет, нет?

— Конечно, нет, — ответила Гэрриет, прижимая ее к себе, но в душе у нее не было той уверенности, что в голосе.

— А миссис Боттомли говорила Самми, что всяко может быть. Что значит «всяко»?

— Ничего не значит, — сказала Гэрриет.

— А если он умрет, то попадет в рай? — спросила Шатти.

— Конечно. Но он не собирается умирать.

— Значит, я никогда больше его не увижу, — дрожащим голосом произнесла Шатти. — Я же плохая, я попаду прямо в ад!.. — И она разревелась во весь голос.

Гэрриет, думая только о том, чтобы самой не расплакаться, прижимала ее к себе.