— Отец!.. Ты… — начал было Джемал, но Шамиль остановил его:

— Наш разговор окончен; я не желаю слушать больше…

Затем Шамиль медленно двинулся из кунацкой, сопутствуемый своим старым тестем-алимом.

Джемалэддин и Гассан обменялись взглядами, в которых горела самая непримиримая вражда.

Лицо молодого человека как-то разом осунулось и потемнело. Далеко не счастливым новобрачным казался теперь Джемал. В глубокой задумчивости сидел он, не притрагиваясь к яствам. Мог ли он есть, когда неподалеку несчастный пленник его любимого народа томится голодом в гудыне Гассана!

— Господин мой! — словно сквозь сон слышится ему девичий нежный голосок.

— Что, Патимат? Что, моя джаным? — быстро обернувшись в сторону говорившей, спрашивает он.

— Надо его спасти! — лепечет девочка чуть слышно. — Спасти во что бы то ни стало!

— Во что бы то ни стало, Патимат!.. Я сделаю все возможное для этого. Клянусь тебе, дитя!

— О! Господин! Благослови тебя Аллах за это.

— Спасибо, Патимат, добрая душа! — ласково улыбнулся сестре Джемалэддин.

— Джемал, брат мой! — застенчиво произнесла не привыкшая к ласке девочка и вдруг разом развеселилась, как игривый котенок…

Мерно зазвучал снова бубен в смуглой девичьей руке… И быстрая, как взмах орлиного крыла, лезгинка закружилась, развертываясь в своих красивых фигурах.

В голове Джемалэддина зрело решение.

Глава 13

Пленник

Прошло трое суток с тех пор, как Мишу Зарубина бросили в черную и глубокую, как могила, гудыню… Он отсчитывал эти сутки по игре золотистого луча, проникшего Бог весть каким чудом в его подземную тюрьму…

Луч исчезал — значит, была ночь, — сиял снова — золотое солнце вставало над черными лесами Андии.

Вместе с солнечным лучом появлялся и седоусый нукер наиба на краю ямы и бросал туда сухие чуреки да спускал на веревке глиняную чашку с водою: ровно столько, сколько было надо, чтобы пленник не умер с голоду. Иногда вместо нукера подбегала к краю гудыни отвратительная, как ведьма, старая Селтанет и, грозя своими костлявыми кулаками, кричала, бешено сверкая почти безумным взором:

— Эй ты… гяур!.. Собака!.. Керестень!.. Готовься к смерти, если черные джинны еще не утащили в джуджах твою нечистую душу!

В первую минуту, очутившись на дне ямы, Миша почувствовал нечто похожее на облегчение… Ему хотелось как можно скорее избавиться от присутствия врагов. Но после первых же суток, проведенных в яме, молодой человек впал в тяжелое и мрачное отчаяние.

«Уж скорее бы они покончили со мною!» — искренно желал он, с отвращением оглядываясь на сырые, скользкие стены своей тюрьмы. Ему даже доставляло удовольствие видеть и слышать поносящую его старуху Селтанет. Все-таки живое существо. Все-таки человеческий голос.

Днем, когда слышались голоса в ауле и ежечасно мулла-муэдзин выкрикивал с минарета свои призывы к намазам, ему еще не было так горько и невыносимо. Но зато ночью, когда гробовая тишина воцарялась в Дарго-Ведени, молодой Зарубин впадал в мрачное, унылое состояние, переживая весь ужас погребенного заживо в могиле человека.

Сегодняшняя ночь особенно тяжела Мише. Это не обычно тихая ночь… Нет… Поминутно слышится гул дикой музыки и треск винтовок… Голоса пирующих на гудекане горцев достигают его слуха…

«Очевидно, празднуют новый разбойничий набег на какую-нибудь из наших крепостей, — мысленно решает юноша. — Вот бы очутиться на воле и угостить как следует этих разбойников!» — мечтает он…

На воле!

С этой мечтой надо проститься… Она несбыточна, неисполнима!

Новый припадок раскаяния овладевает несчастным.