Я почувствовал на плече прикосновение руки и проснулся. Рядом стояла Элиза.

В течение нескольких мгновений я не мог отличить сон от действительности. Должно быть, я смотрел на нее со странным выражением, ибо она назвала меня по имени вопросительно‑тревожно.

Я огляделся по сторонам, ожидая увидеть мчащегося к нам Робинсона. Ничего не заметил и вновь посмотрел на нее, только теперь осознавая, что видел сон.

– Боже, – пробормотал я.

– Что такое? – спросила она.

– Сон, – сказал я, судорожно выдохнув. – Ужасный…

Я умолк, сообразив, что по‑прежнему сижу, а она стоит, и быстро вскочил.

– Что вы сделали со своим лицом? – в смятении спросила она.

Поначалу я не понял, о чем она говорит, потом вдруг сообразил.

– Боюсь, я не очень‑то искусен в бритье, – объяснил я.

Она скользнула по моему лицу недоуменным взглядом. Мужчина моего возраста – и не умеет бриться?

– А как вы? – спросил я. – У вас все хорошо?

Она еле заметно кивнула.

– Да, но давайте пройдемся, – сказала она.

– Конечно.

Не подумав, я взял Элизу за локоть, но, заметив ее взгляд, отпустил ее руку и предложил свою. Когда мы пошли по извилистой дорожке к северному входу, я заметил, как она бросила взгляд через плечо. Это движение заставило меня содрогнуться, воскрешая в памяти подробности недавнего сна.

– Вы от кого‑то скрываетесь? – спросил я, стараясь говорить шутливо.

– В некотором смысле, – ответила она.

– Робинсон?

– Разумеется, – пробормотала она, вновь бросив взгляд через плечо.

Когда мы дошли до боковой двери, я открыл ее для Элизы, и мы вышли наружу. Проглянуло солнце, и стало теплей. Пока мы спускались по ступеням, я посмотрел налево и увидел, как группа китайских рабочих сгребает с Пасео‑дель‑Мар опавшие листья и относит охапки их на берег, где другая группа сжигала листья.

Когда мы спустились до низа лестницы, Элиза, указывая в сторону Оранж‑авеню, спросила:

– Пойдем туда?

Мне на миг показалось, что эта женщина больше привыкла приказывать, чем подчиняться. Мы пошли по аллее, огибающей западный фасад гостиницы.

– Как прошла репетиция? – спросил я.

Из всех вопросов, что я мог ей задать, этот был, наверное, самым неподходящим.

– Отвратительно, – ответила она.

– Так плохо?

Она вздохнула.

– Так плохо.

– Мне жаль.

– Это я виновата, – сказала она. – С труппой все в порядке.

– А с мистером Робинсоном?

Элиза мрачно усмехнулась.

– Нельзя сказать, что он вел себя смирно, – призналась она.

– Очень жаль, – сказал я. – Уверен, что это из‑за меня.

– Нет‑нет. – Она говорила не слишком убедительно. – Такое настроение у него бывало и раньше.

– Он лишь заботится о вашей карьере, – заметил я.

– Именно это он мне постоянно повторяет, – откликнулась она. – Настолько часто, чтобы в память врезалось навечно.

Эта фраза вызвала у меня улыбку.

– Он этого и добивается.

Она взглянула на меня, словно удивившись, что я хорошо отзываюсь о Робинсоне, несмотря на его отношение ко мне. Но как мог я поступить иначе? Он и в самом деле считал ее карьеру священной – я понимал это даже лучше, чем она.