Проводник хмыкнул и выпустил кольцо дыма.

Ал улыбнулся. Он не мог заставить себя бояться привидений.

А вот вести о Лине Яо его встревожили. Мало ли, с чем он официально выступает по аместрийскому радио; если в стране в самом деле свирепствует тайная полиция, не проще миновать Син стороной?

Но как же письма? И обещания?

* * *

Альфонс Элрик спал. Ему снились пустынные улицы, одинаковые квадратные дома с плоскими крышами; люди, одетые, словно ишвариты, с белой, как у аместрийцев, кожей и золотыми волосами. Широко раскрытыми ястребино-желтыми глазами хозяева его сна — мужчины, женщины и дети — смотрели в безоблачное синее небо. Все они были мертвы.

Алу снилось, как он идет по этим улицам под палящим солнцем и ищет воду. Он знает, что если напоить горожан, они проснутся. Тут есть вода, он точно знает, точно помнит это. Но фонтан с одинокой струей журчит где-то за домами, под аркой, вон в том тупике, вон за тем домом, и никак не находится.

Ал идет через один проходной двор, через другой. Попадает в богатую усадьбу, затем в лавку, заваленную отрезами тканей. Начинает метаться туда-сюда, хватать за плечи то одного, то другого мертвеца, звать по имени — во сне он знает их имена. Больше всего он боится увидеть среди них отца и брата — ведь у них тоже золотые волосы, золотые глаза!

Понемногу Альфонс начинает узнавать своих знакомых: вот сержант Брэда — только почему-то блондин — и вот та симпатичная медсестра из госпиталя… «Это не Ксеркс! — понимает со страхом Ал. — Это Аместрис, и мы потерпели поражение два года назад! Один я уцелел, потому что у меня не было тела!»

Но тут же Альфонс Элрик поправляет себя. «Нет, — говорит он. — Я сплю. Это все сон. Все кончилось хорошо, мы победили. Почти никто не погиб — потому что эти люди из Ксеркса помогли нам.

Слышите, люди? Я пришел сюда, и вы все живы!»

И правда — тел больше нет на улицах, а из дверных проемов, из-под арок выходят к Алу жители бывшей столицы мира, чьи лица странно знакомы. Все радуются ему, жмут руки, хлопают по плечу. Одна девушка, смутно напоминающая разом и Уинри, и лейтенанта Хоукай, и, может быть, еще кого-то, берет Альфонса за руку и ведет за собой. «Это сон», — говорит Ал. Ему уже не хочется просыпаться.

«Все правильно, — отвечает девушка, — не просыпайся, идем со мной…»

Они идут, к окраине города, где кончаются коробки домов и начинаются ветер и песок, но не доходят до самой границы. Поднимаются вверх по широким ступеням. Останавливаются под квадратной аркой дверного проема, на красивых мозаичных плитах.

Это смотровая площадка. Внизу, сколько хватает глаз — золотое море.

Уже не утро — но отчего так ярко, победно, словно на рассвете, сияет солнце? Радуги танцуют в золотых волосах спутницы алхимика, сверкает ее улыбка. «Вот оно, — говорит девушка, — солнце пустыни».

И обнимает, и целует крепко-крепко — только в глазах ее стоят слезы.

Глаза ее как пустыня, кровь ее как песок…

— Эй, парень, просыпайся! — Зампано потеребил Ала за плечо. — Кто плачет? Зачем плачет?

Ал просыпался с трудом. Воздух был сер и холоден: раннее-раннее утро.

— Зачем ты меня разбудил?

— Ты говорил во сне.

У меня самого кошмары всю ночь, — коротко ответил Зампано.

— Не то что этому увальню, — он махнул рукой на все так же звучно храпящего Джерсо. — Вот и решил, что пора поднимать.

— Да нет, мне девушка снилась… — пробормотал Ал, растирая лоб.