Об Александре Раевском отзывались как о человеке недобром, чрезмерно любящем себя. Кроме того, слава Пушкина вызывала в нём зависть. Поэт же — искренний, доверчивый, с распахнутой душой — верил в доброту каждого.

В один из дней от графа Воронцова последовало приглашение.

— В субботу состоится вечер, и мы надеемся видеть вас, — со свойственной ему учтивостью сказал он Пушкину.

Воронцовы стояли вблизи парадного входа, принимая гостей. Граф, как всегда, был в мундире, но на сей раз в парадном, с эполетами, с голубой через плечо лентой, на груди поблескивали ордена, тонко звенели медали. В нём, седовласом, с худощавым лицом аскета, на котором темнел рубец ранения, как бы объединялись мужество и ум, решительность воина и обходительность.

Рядом стояла она, Елизавета Ксаверьевна. Слегка припухлые губы обнажали в улыбке белые и плотные, словно жемчужины зубы, лучились бархатисто чёрные глаза. В ней действительно всё было прекрасно: и овал лица с небольшим выпуклым лбом, и длинная шея, и голос, грудной и певучий.

— Мы очень рады видеть вас у себя, Александр Сергеевич. Я читала ваши стихи, и они меня покорили, — сказала графиня.

— Весьма польщён, — ответил поэт, целуя руку женщины.

«Раевский прав: в такую женщину нельзя не влюбиться», — подумал он.

Весь вечер Пушкин не спускал с неё глаз, испытывая волнение. Казалось, она была неодолимым магнитом, притягивавшим его всего.

Александр Раевский, отведя приятеля в сторону, произнёс:

— Я так и знал, Пушкин, что перед чарами графини тебе не устоять. Поздравляю. Если нужна будет помощь, призови, помогу. Я ведь в доме свой.

— Тогда скажи графине, что я от неё без ума и ради неё готов на всё.

Вскоре меж Пушкиным и Елизаветой Ксаверьевной возникла любовь, глубокая, тайная, понятная только им двоим. Нет-нет, это было не очередное мимолётное увлечение, каких у молодого поэта было немало. Казалось, они оба потеряли голову. Но как ни оберегали они свои чувства, их отношения стали достоянием света. Да и неудивительно! Поэтический гений Пушкина привлекал внимание многих, в нём уже признавали первейшего пиита России. А за каждым шагом Елизаветы Ксаверьевны — супруги одного из влиятельнейших особ империи — следили десятки глаз её поклонниц и завистниц. Постарался и Александр Раевский, откровенно завидовавший успеху друга.

Нашлись поэты, которые, сочувствуя влюблённым, посвящали им такие шутливые строки:

Однажды Александр Раевский в кабинете начальника заявил:

— Полагаю, ваше сиятельство, для пользы дела Пушкина надобно из канцелярии удалить.

Воронцов, конечно, понял смысл сказанного адъютантом, но пожелал слушать дальше.

— Пушкин не очень старателен в делах, как я слышал. Он главным образом занимается стихоплётством, тем лишь и занят. Давеча признался в намерении просить увольнения со службы, чтобы совсем отдаться ремеслу. Говорит, что оно приносит более дохода, чем служба. На днях ему прислали из столицы две тысячи рублей за поэму о разбойниках. Это почти три его годовых жалованья.

— Интересные новости вы говорите, полковник. Вы ведь с Пушкиным в приятельских отношениях, не так ли?

— Так точно. Только долг службы для меня превыше всего.

— Разумеется.

Александр Раевский давно собирался сообщить графу о Пушкине, о его отношении к Елизавете Ксаверьевне и ждал подходящего случая. Притворяясь приятелем, он сумел войти в доверие к открытому, бесхитростному поэту, даже помог ему сблизиться с графиней, но чувство зависти к Пушкину, его успеху не покидало самовлюблённого адъютанта, оно переросло в ревность и ненависть. Пушкин же по-прежнему верил ему.

— Должен сообщить вашему сиятельству даже большее.