Взяв лихача с пролеткой на извозчичьей бирже близ пятиглавой часовни в честь убиенного государя императора Александра Второго Освободителя, Иван Федорович, погруженный в невеселые мысли, покатил в Ямскую слободу. Там проживала его любимая тетушка Феодора Силантьевна Пестрякова (по отцу Воловцова), у которой он недавно останавливался, будучи отпускником.

Мысли, конечно, мыслями, однако ехать от вокзала, что на севере города, в южную его часть – путь не шибко близкий. И хочешь не хочешь, но бросишь взгляд-другой по сторонам, отмечая, где ты сейчас едешь и далеко ли еще до конечного пункта…

Проехали Конюшенную улицу. Вот трехэтажные артиллерийские казармы. Значит, это уже улица Московская. На ней – лавки, магазины, трактиры.

Миновали двухэтажный дом купца-лесопромышленника и гласного Городской думы Федота Игнатьевича Масленникова с нарядными лепными портиками на фасаде и шатровой башенкой со шпилем со стороны парадного входа, что на углу с Никольской улицей. Потом, когда Воловцов снова кинул взор на дорогу, они уже ехали по Базарной площади. Квартал по улице Почтовой, затем поворот направо – и вот под колесами пролетки уже длиннющая Астраханская улица, что некогда была частью тракта, связывающего Москву с Астраханью. После Ямской заставы, как и по сей день старожилы называли нынешнюю Ямскую площадь, Астраханская улица разветвлялась на две: Касимовское шоссе и Астраханское шоссе. Извозчик, само собой разумеется, свернул на шоссе Астраханское – главную улицу Ямской слободы, на которой стоял дом Феодоры Силантьевны.

– С вас трешница, – обернулся он к Ивану Федоровичу, остановившись возле ворот дома.

– Сколько? – невольно удивился нахальству возницы судебный следователь по особо важным делам. – Еще месяц назад дорога сюда от вокзала обходилась в два с полтиной. Это ты за лихость, что ли, берешь, братец?

– Дык, зима на носу, – ответил извозчик непонятно к чему и посмотрел на Ивана Федоровича такими ясными глазами, что можно было не сомневаться в полнейшей обоснованности его ответа. Спорить с человеком с такими честными глазами Воловцов не посчитал для себя возможным и выдал вознице «зелененькую»:

– Держи, это тебе на корма.

– Благодарствуйте, барин, – услышал Иван Федорович, и ему показалось, что в словах извозчика проскользнула насмешка. Когда Воловцов оглянулся, то увидел лишь спину в кафтане и тыльную сторону не один год ношенной барашковой шапки, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее удаляющиеся прочь.

Тетушка Феодора Силантьевна была несказанно удивлена его приездом. Ее племянник Ваня Воловцов, уроженец Рязани, отлично себя зарекомендовавший за четыре года службы судебным следователем Рязанского окружного суда и переведенный в Москву с повышением в чине и должности, целых пять лет не казал в Рязань глаз. Чуть более месяца тому назад приехал в отпуск, три недели гостил, занимаясь вместе с местными полициантами загадочным убийством Марьи Кокошиной, соседки Феодоры Силантьевны, потом, раскрыв дело, уехал, чтобы не показываться еще лет пять. И вдруг нате вам: снова тут как тут! И как это прикажете понимать?

– Что-то ты зачастил в наши края. Неужто по тетушке своей соскучился? А может, тебе моя настойка на зверобое понравилась?

– По делам я, тетушка, – ответил на ее вопрос Иван Федорович. – Пустишь?

Что надлежит первым делом проделать с гостем, приехавшим с дороги? Верно, накормить. Потом дать отдохнуть часок-другой. И уж потом приставать с расспросами.