– Верно! – вспомнил знакомство Иван Федорович. – Вы тогда были гласным Городской думы и отвечали за устройство и функционирование городских благотворительных заведений…

– …и больниц, – добавил Морозов.

– Да, и больниц, – произнес вслед за купцом и потомственным почетным гражданином судебный следователь по особо важным делам.

– Что вас привело ко мне, позвольте вас спросить? – поинтересовался Михаил Панкратьевич, предложив Воловцову присесть и усаживаясь напротив. – Вы, я слышал, теперь служите в Белокаменной?

– Да, – ответил Иван Федорович и тотчас перешел к делу, приведшему его к старшему из братьев Морозовых: – Я хотел бы расспросить вас о бывшем вашем служащем Колобове Иване Александровиче. Он служил у вас на винном складе учетчиком. Помните такого?

– Конечно, помню, – немного помрачнел Михаил Панкратьевич. – А это как-то связано с делом генеральши Безобразовой?

– Почему вы так думаете? – Иван Федорович поднял глаза на Морозова.

– Ну, ваш приезд ведь связан с этим делом, – не отвел взгляда Михаил Панкратьевич. Фраза прозвучала с самым малым намеком на вопросительную интонацию.

– Отчасти, – неопределенно ответил Воловцов. – А позвольте спросить: откуда вы это знаете?

– Так весь город знает, – ответил Михаил Панкратьевич и улыбнулся. – Что же касается Колобова, то он принял место учетчика на оптовом винном складе на Соборной улице в середине июля месяца и занимал его до одиннадцатого сентября. Оклад ему был положен в шестьдесят пять рублей, и будь вместо него кто другой, то держался бы за это место руками и ногами.

– А он? – быстро спросил Воловцов.

– А он к месту не радел, хотя был вовсе не глуп, – с некоторым удивлением и обидой произнес Морозов. – Случалось, опаздывал, а несколько раз и вовсе не выходил на службу, на что мною было не единожды строго ему указано… – Михаил Панкратьевич немного помолчал. – Вообще, он был смирный. Внешне выглядел хилым и больным. Еще этот нездоровый блеск в глазах… – Морозов снова немного помолчал, потом встрепенулся, будто что-то вспомнил: – Еще он был чрезвычайно рассеянный. Будто все время думал о чем-то тяжелом. Складывалось впечатление, что все остальные занятия, включая службу, отвлекали его от этой думы. Бывало, ему говорят одно, а он отвечает совершенно другое. И абсолютно невпопад. Однажды ему надлежало переписать наименования вин, находящихся на складе. Стал писать. Да так, будто торопится куда. Я ненароком заглянул, что он там такое пишет. Смотрю и глазам своим не верю: вместо названий вин… – Михаил Панкратьевич наморщил лоб, вспоминая. – «Средства для отправки на тот свет должны быть непорченые, иначе сущность небытия останется для меня непостижимой, и я не смогу дать ей научного толкования…» – Морозов недоуменно посмотрел на Ивана Федоровича: – Каково? Полнейший бред!

– М‑да-а, – только и ответил Воловцов.

– Я его тогда спрашиваю, что, мол, вы, сударь, такое пишете. И получаю совершенно изумительный ответ: «Это мои соображения». Ну, я отказал ему в должности и рассчитал…

– Про генеральшу Безобразову или ее горничную Сенчину он не заговаривал? – без всякой надежды спросил Иван Федорович.

– Нет, я не слышал.

– Знакомые у него здесь были? – задал новый вопрос Воловцов.

– Были. Но знакомства такие, чисто шапочные, – ответил Михаил Панкратьевич.