— А теперь твои дети — на улицах Вальтербурга! — рявкнул Гензель, борясь с желанием разрядить второй ствол прямо в гнилостный нарост на плечах господина директора, с которого на него смотрел с прежней насмешкой желтый глаз. — С пробирками, полными самого страшного яда! С ключом, который может выжечь все живые клетки отсюда и до океана!

— Да, — сказал Карраб Варрава, медленно расползаясь, и Гензелю почудилось, что на остатках обезображенного лица он видит улыбку. — Но в этом есть и положительная сторона… Которая меня даже забавляет.

— Какая же?

— Теперь это только твоя забота…

Глаз господина Варравы без всякого интереса уставился в ствол мушкета. Гензеля подмывало спустить курок, пусть даже за это придется расплатиться новым взрывом грохота. Ноющие уши — не такая уж и большая цена за возможность увидеть господина Карраба Варраву в виде мелкой слякоти, усеявшей стены и потолок кабинета. Наверно, он того и ждал.

Гензель забросил мушкет на плечо.

— Я всегда неважно разбирался в искусстве, — процедил он, делая шаг к двери. — И ничего не смыслю в театре. Поэтому не стану мешать вашему последнему спектаклю, господин Варрава. Сцена ваша. Правда, в этот раз придется играть в одиночестве и без зрителей. Но я уверен, что вы отлично справитесь.

Карраб Варрава попытался что-то произнести своим шлепающим разлагающимся языком, но слишком неразборчиво — Гензель уже был за пределами кабинета. Не глядя больше по сторонам, придерживая мушкет, он быстрым шагом направился к выходу. Прочь из огромного шатра.

«Театр плачущих кукол» провожал его мертвой тишиной. Он уже дал последнее представление в этом сезоне.

12

Гензель поежился. В последнее время холод донимал его беспрестанно, то облизывая ледяным языком пальцы, то болезненно щипая за нос и уши. Оказывается, он и забыл уже, каково это — жить не в хорошем доме с теплоизоляцией, а в обычной хибаре, к тому же с протекающей кровлей и тонкими, как полуистлевшая кость, стенами. Такой дом не мог сохранить в себе достаточно тепла, и, кутаясь в воротник куртки, Гензель пытался вспомнить те времена, когда им с Гретель приходилось ютиться в похожих хижинах.

«А ведь и хижина не сразу появилась, — подумал он, вжимая голову в плечи. — Сколько дорог нам пришлось исходить, сколько сапог истоптать, чтобы вообще обрести крышу над головой. Тогда мы не жаловались на то, что она течет, нам тогда и решето сошло бы за кровлю. Удивительно быстро привыкаешь к хорошему. Привычка к теплу, сытной пище, безопасности словно встраивается в твой генокод, а потом уже не вытащить ее и щипцами, точно это какая-то цепкая и хитрая мутация…»

Впрочем, убежище папаши Арло даже по меркам их прежних запросов едва ли могло именоваться домом. Только оказавшись тут, Гензель понял, отчего старый шарманщик стыдливо именовал его каморкой.

В крыше зияли целые провалы, под которыми и без того трухлявый пол разъедало кислотными осадками, стены покосились настолько, что казалось странным — с чего вообще они удерживаются в вертикальном положении. Вместо кроватей — ветхие лежанки с грудами тряпья, вместо мебели — старые деревянные колоды. Даже синтезатор ткани, похожий на шарманку с длинной ручкой, брошенный в углу и покрытый паутиной, не в силах был изменить обстановки.