Лишившись инициативы, вынужденный коротать время в лачуге старого шарманщика за охраной нарисованного очага, Гензель быстро утратил боевой дух. Если прежде он еще мог ощущать себя охотником, пусть и на крайне сообразительную, жестокую и коварную дичь, то теперь роли явно поменялись. Теперь он был прикован к одному месту, в то время как Бруттино располагал пространством для маневра и соответственно инициативой. Это ему не нравилось.

— Надо было раньше подумать о безопасности, — проворчал Гензель, разглядывая щели в стенах: в некоторые можно было просунуть руку. — Учитывая, какой арсенал хранится у вас за камином.

Папаша Арло лишь беспомощно развел руками.

— Прежде у меня был охранный серв. Старенький, но надежный, модели «Сверчок». Только Бруттино, перед тем как сбежать, проломил бедняге голову.

— Жить под одной крышей с подобной тварью семь лет — и даже не задуматься о защите! Потрясающая глупость.

При слове «тварь» папаша Арло гневно сверкнул старческими выцветшими глазами.

— Не говорите о нем так! Мой Бруттино славный мальчик. Быть может, он кого-то и обидел, может, не очень-то чуток по природе, но у него доброе сердце…

— Ваш мальчик — хладнокровный убийца, садист и вор, — раздельно произнес Гензель, дыша на окоченевшие пальцы. — И если у него и в самом деле оказалось доброе сердце, то только потому, что перед этим он заживо выпотрошил его владельца. Я знаю, о чем говорю. Видел его в деле.

— Вы сказали, он искал геноведьму, чтобы стать настоящим мальчиком! Это ли не говорит о нем?

— Искал, — неохотно сказал Гензель. — Да что с того? Он чудовище — и снаружи, и внутри. Ему просто захотелось приглядеть себе более подходящую шкуру. Чтобы не очень выделяться среди нас. Элементарная мимикрия, о которой моя сестра может рассказать вам куда больше…

— Он мыслит и чувствует! — повысил голос старик.

Гензель с тоской вспомнил события десятидневной давности, когда судьба только свела его со старым шарманщиком. Тогда он, по крайней мере, мог выставить его за дверь. Сейчас у него такой возможности больше не было — приходилось делить с Арло его же каморку.

— Возможно. Только и мыслит, и чувствует он не по-человечески. Отсюда и все неприятности. При этом он ощущает себя чуждым. Нездешним. Выделяющимся. Ему ведь наверняка доставалось из-за этого?

Папаша Арло отвел взгляд.

— Бывало. Сами понимаете, нелегко жить, когда каждый встречный видит в тебе лишь деревянную куклу.

— Вот это его и беспокоило, — жестко произнес Гензель. — Не кровь на его руках, не боль, причиненная им, не существа, убитые им же. А то, что он выделяется из толпы. И желание стать обыкновенным мальчиком — вовсе не признак святости! Напротив! Это инстинкт хищника, который заботится о своей безопасности!

Папаша Арло вздернул маленький твердый подбородок.

— Он желает лишь спокойствия и мира. Только едва ли этого просто достичь, если окружающие мечтают отправить вас на сцену пускать кровь другим бедолагам, защищая свою жизнь!

«Интересно, — подумал Гензель, поглаживая ложе мушкета, знакомое до мельчайшей царапинки. — Если Гретель вздумает нас навестить, она заметит, что у старика нет головы, например? Геноведьмы иногда довольно невнимательны к мелким деталям, может и не заметить…»

— У вас нет даже представления о его желаниях! — рявкнул он, откладывая мушкет на лавку во избежание искушения.