Оказавшись у папаши Арло впервые, Гензель уныло отметил, что в список несомненных достоинств беглого деревянного убийцы стоит занести как минимум недюжинную выдержку. Удивительно было, как он смог провести семь лет там, где и час казался вечностью.

«Я бы тоже сбежал отсюда, — размышлял он, поглаживая мушкет со взведенными курками, неизменно устремленный стволом ко входной двери. — Даже деревянному существу невыносимо существовать в подобной разрухе».

Следы упадка нес на себе даже тот единственный предмет обстановки, который мог бы худо-бедно украсить интерьер, — нарисованный на старом холсте камин. К этому камину взгляд Гензеля время от времени машинально притягивался. Он не мог не отметить, что маскировка выполнена превосходно. На вид — грязная истлевшая тряпка, покрытая слоем осыпающейся выцветшей краски. Но он уже знал, что под этой тряпкой в определенном месте скрывается замочная скважина. Внешне похожая на след древоточца, она не могла вместить в себя ни одного ключа, выкованного кузнецом. Она ждала определенной последовательности нейтронов — и только тогда отпирала сокрытые в глубине каморки многотонные герметичные двери из бронированной стали.

Гензель лишь вздохнул, впервые увидев каморку старого шарманщика. Он еще не знал, что ему предстоит провести здесь следующие три дня.

Это оказалось подлинной пыткой. Ко всем ужасам обстановки и к постоянному холоду добавился сам папаша Арло, чье общество уже через несколько часов казалось Гензелю едва ли предпочтительнее общества возбудителя генетической малярии. Папаша Арло коротал время, жалуясь, на свою жизнь и скорбно вздыхая. Слушая его беспрестанные жалобы, дрожа от холода и ловя каждый скрип входной двери, Гензель размышлял о том, что, как только все закончится, вытрясет из старого шарманщика душу. Впрочем, это виделось ему в туманной перспективе — с каждым прошедшим днем собственное дежурство в каморке с нарисованным камином все больше казалось ему бессрочным.

«Возможно, ситуация еще не столь критическая, как нам кажется, — заметила Гретель, когда Гензель сообщил ей неутешительные новости, принесенные из осиротевшего „Театра плачущих кукол“. — Допустим, мы упустили ключ. Однако у ключа есть один несомненный недостаток. Единственный в мире замок, который он отпирает, неизменно находится на одном месте. В каморке папаши Арло. Это значит, что не все потеряно. Даже если мы никогда не отыщем Бруттино на улицах Вальтербурга, рано или поздно ему придется объявиться тут, чтобы воспользоваться ключом. Это весьма существенное обстоятельство. Вместо того чтобы тратить время и силы на бесплодные поиски, мы можем ожидать его во всеоружии».

В ответ на это Гензель лишь кисло улыбнулся, решив, что Гретель слишком уж всерьез воспринимает его мушкет. Допустим, если продырявить проклятое полено тремя пулями, от этого будет какой-то толк. Да только оно теперь не одно. Оно стало предводителем собственной шайки головорезов, при одной мысли о которой Гензелю делалось так неуютно, будто он надел чужой плащ, в придачу еще и мокрый.

Он ничего не знал про бывших кукол, которых покойный Варрава называл Синей Мальвой и Антропосом, но выступление господина Перо, смертельно опасного паяца в белоснежном балахоне, под которым скрывались зазубренные когти, он запомнил хорошо. Не хуже, чем театральный дебют самого Бруттино. Даже этой парочки бывших актеров хватит, чтоб оторвать Гензелю голову, чего уж говорить, если шайка заявится в каморку папаши Арло в полном составе?..

Выслушав его доводы, Гретель согласилась принять встречный вариант. Которого у Гензеля не оказалось. Он понятия не имел, где обретается Бруттино со своими новыми подельниками, Вальтербург надежно укрыл их от чужого внимания, как делал это с великим множеством изуродованных мулов.