— Или существо, старательно имитирующее человека.

Только когда папаша Арло открыл рот, Гензель вспомнил о его присутствии.

— Он куда человечнее, чем вы думаете! — провозгласил он, выставив тощий грязный палец. — Я его воспитал, я знаю, о чем говорю! Ему часто перепадало в детстве, это верно. Нелегко расти деревянным мальчиком, даже в городе вроде Вальтербурга. Но он перенял у нас многое. Не считайте его преступником, он всего лишь мальчишка, который искренне хочет изменить свою природу! И вы можете помочь ему, госпожа геноведьма!

Гензель почувствовал, что если этот разговор продлится еще хотя бы минуту, у него и в самом деле смертельно заболит голова.

— Хватит, — сказал он решительно, — вы оба меня утомили. Ты, сестрица, со своими теоретическими штучками, и вы, папаша, со своим деревянным сынком. Уверен, что знаю, как решить этот вопрос путем наименьшего сопротивления. Как там называется тот трактир, где они засели?..

Он потянулся за мушкетом. Большой стальной зверь все время разговора лежал на лавке, дремал, безразлично глядя в пустоту тремя своими глазами. Ему Гензель доверял безоговорочно. Больше, чем зыбким и тошнотворным геномагическим законам, и больше, чем кому бы то ни было на этом свете. Мушкет не любил теории, а единственный его закон был прост и понятен: все достанется тому, кто первым спустит курок.

— Стой.

Гензель с удивлением посмотрел на Гретель, которая встала у него на пути. Ее маленькая и хрупкая фигурка, которую, казалось, могло согнуть случайным домашним сквозняком, вдруг оказалась непреодолимой преградой. Чем-то вроде силового поля, загадочно и зловеще мерцающего, обжигающего холодом. От ее взгляда, прямого и не по-человечески прозрачного, у Гензеля тревожно заворочалось на своем месте сердце.

— Что-то не так, сестрица?

— Что-то явно не так, братец. — Ее слова казались написанными тончайшим инеем на силовом поле. — И ты знаешь что.

— Я попросту найду их в трактире и перебью. Одного за другим.

Ложная уверенность захрустела размолотой ледяной корочкой у него на языке. Тяжело лгать, глядя в глаза геноведьме. Точнее, невозможно — мысли путаются со словами, язык немеет, взгляд сам собой рвется в сторону.

— Ты не справишься с ними, — сказала Гретель, все еще стоя между ним и оружием. — И сам это знаешь. Даже один Бруттино слишком силен для тебя.

— Я похож на самоубийцу? — осведомился он угрюмо.

— Ты похож на старую упрямую рыбу, — отчеканила Гретель.

Которая будет биться лбом о стеклянную стену, пока не умрет.

Гензель изобразил сердитую гримасу. Судя по тому, как исказилось от страха лицо папаши Арло, вышло удачно.

— Твой сарказм выглядит уже почти человеческим, сестрица, осталось поработать над мимикой.

— Твои методы не внушают мне доверия. В прошлый раз все едва не кончилось плохо — для нас двоих. Теперь ты и подавно забыл об осторожности. Ты руководствуешься злостью и упрямством, а это плохие спутники в нашем случае. Ты понимаешь, что произойдет, если ты сунешься в «Три трилобита» с ружьем наперевес?..

Гретель была права. Признать это вслух Гензель не смог, но достаточно было и мысли, которая жгла изнутри подобно кровоточащей язве. Не подумал. Не предусмотрел. Угодил в ловушку. А сейчас?.. Гретель дважды права. Ему не выстоять против четверых. Это не уличные мулы, способные лишь мутузить друг друга кулаками и клешнями. Это головорезы и, возможно, лучшие из них. А он — давно уже не тот ловкий юный квартерон, который мог задать трепку хоть стае свирепых цвергов.