Ни самого шарманщика, ни кого бы то ни было еще. Лишь ветхая, обильно украшенная плесенью мебель, ржавый синтезатор в углу да слепые, заросшие паутиной окна. Фальшивый камин остался на своем месте. Масляная краска, которой его когда-то старательно выписали, поплыла от влажности и жара, отчего камин давно утратил какое-либо сходство с настоящим, да и натянутый холст необратимо потемнел.

— Их нет, — констатировала Гретель от порога. — Но… почему?

— Может, они не очень-то спешат? — усмехнулся Гензель, все еще не выпуская мушкета и озираясь. — Хотел бы я знать — куда подевался папаша Арло? Разве ты не наказала ему присматривать за камином?

Гретель нахмурилась.

— Да. И он пообещал, что будет караулить его, пока мы не вернемся.

— Видимо, он решил досрочно сдать свою вахту.

Гензель, сам не понимая отчего, уставился на фальшивый камин. Ужасная безвкусица, не имеющая ничего общего с хорошим гобеленом. Надо быть человеком удивительной выдержки, чтоб прожить всю жизнь, созерцая подобную мазню.

— Я не понимаю, братец, — Гретель тоже обводила комнату удивленным взглядом, — почему здесь никого нет? Ни старика, ни Бруттино…

— Не знаю, — признался он. — У деревяшки была в распоряжении вся ночь. Но холст даже не порван… Что же до Арло, вполне вероятно, что он предпочел взять ноги в руки и смыться подальше, едва представилась возможность.

— Он мог сбежать гораздо раньше. В тот же день, когда пропал ключ.

— Угу, — отозвался Гензель, все еще изучая натянутый холст. — Больше жизни любил своего Бруттино, и это и стало его главной проблемой.

— Что ты имеешь в виду, братец?

— Ты ведь знаешь, что у акул превосходное чутье, особенно по части крови?

— Я знаю твою генокарту наизусть. К чему ты ведешь?

Гензель улыбнулся, повернувшись к холсту спиной. Мушкет вновь оказался на плече, но в этот раз три его ствола равнодушно изучали осевший трухлявый потолок.

— В данный момент я явственно чувствую два запаха. Первый — запах крови Арло. Ее совсем немного, но она свежая. Возможно, именно тут его ударили, чтобы лишить чувств и унести с собой.

Гретель насторожилась.

— Значит, он не сбежал. А второй?

Гензель вздохнул.

— А еще здесь чертовски несет псиной…

Все еще стоя спиной к фальшивому камину, Гензель быстро рванул мушкет за ремень, поднимая ствол. Оружие лежало в его руках задом наперед, ствол смотрел за спину, так что на спусковой крючок пришлось нажимать большим пальцем.

Отдачей мушкет едва не вырвало у него из рук — слишком уж непривычная позиция для стрельбы. Но Гензель знал, что не промахнулся.

Холст с фальшивым камином лопнул, из-за него, вереща и завывая, в облаке тлеющей шерсти вывалилось огромное существо с непомерно большой головой, похожей на деформированную собачью морду. Лоскуты, еще недавно бывшие целым холстом, тоже тлели, распространяя по всей хижине тягучий запах, похожий на вонь горелого тряпья. В сочетании с запахом паленого мяса и шерсти он был особенно невыносим.

Существо скрежетало зубами и шаталось, прижимая гипертрофированные лапы к груди, там, где светилась, подобно углю из самого настоящего камина, глубокая дыра в обрамлении вздувшейся багровой кожи. Зажигательная пуля легко пробила грудину и, даже застряв во внутренностях человека-пса, продолжала гореть, причиняя, должно быть, невыносимую боль.

Антропос даже не помышлял о нападении. Его шерсть трещала и тлела, к ней прилипли горящие лохмотья холста, из оскаленной пасти, способной запросто откусить Гензелю голову, доносился лишь истошный, совсем не человеческий вой.